Он был очень большим и фантастически самобытным, может быть и самым самобытным советским, русским актёром театра и кино. Покинул сей бренный мир скоропостижно, лишь самую малость зацепившись за 57-й год жизни. За 28 творческих лет сыграл 22 большие роли в театрах страны. Снялся в 76 художественных фильмах. Озвучил 5 кинокартин, 25 мультфильмов. Участвовал в 4 телеспектаклях. Поставил вместе с режиссёром Г.Лавровым художественный фильм «Байка» и написал сценарий к документальной ленте «Василий Шукшин. Посмотри в глаза мне». С какой ни посмотри стороны – созидательная и довольно впечатляющая творческая арифметика. Конечно, человеческая жизнь, как и бытие наше, не знают сослагательного наклонения. Но всё-таки поневоле думаешь: проживи Бурков хотя бы ещё с десяток лет, сколько мог бы ещё сделать…
Один из моих любимых писателей - Василий Шукшин. Он и просто как человек мне очень близок и дорог, если так можно выразиться по духу восприятия всего сущего. Увы, встретиться, пообщаться с ним не пришлось. Зато я собрал «о Макарыче» большое досье – несколько сотен единиц хранения. У меня был самый первый рассказ Шукшина «Двое на телеге», напечатанный в журнале «Смена» в 1958 году. Почему «был» - чуть позже. Однажды я показал свою коллекцию Лидии Николаевной Федосеевой-Шукшиной, и она не то чтобы польщенная (эка невидаль слышать добрые слова о её великом муже-самородке), но просто так, по доброте душевной своей спросила: «А вы с Жорой Бурковым не знакомы? Обязательно познакомьтесь. Они, во-первых, друзьями были - не разлей вода. А, во-вторых, так Васино творчество, как Бурков, пожалуй, никто не понимает». Мы встретились. Артист, заинтересованно перебирая содержание моей увесистой папки, тоже выказал удовлетворение моим прилежанием: «О, да у вас и «Двое на телеге» есть! А у меня нет. И, вы будете смеяться, у Васи его тоже не было! Говорил, что раздарил всё на радостях. Хотя купил двести журналов!». Не раздумывая, я подарил Буркову заветный рассказ его друга. Так между нами завязались, не хочу сказать дружеские – это было бы слишком, но очень добрые отношения. Мы перешли на «ты», часто встречались. Несколько раз я написал о творчестве артиста. Как член бюро Всероссийского театрального общества, устроил его творческой вечер ещё в том старом, сгоревшем Доме актёра на улице Горького. Случалось, мы выпивали. И всегда говорили о Шукшине. Похоже, писатель был для артиста штангенциркулем и просто циркулем, логарифмической линейкой и линейкой просто, чтобы измерять все загогулины калейдоскопически непредсказуемого бытия. Практически любая тема нашего общения так ли иначе упиралась в Шукшина. И мне порой требовалось почти «журналистскую власть употреблять», чтобы заставить Буркова говорить о себе, а не о безвременно ушедшем друге. Ни дня не служивший в армии Георгий Иванович очень достоверно разыгрывал пиетет к моему майорскому в то время званию, «прикладывая руку к пустой голове». Но стоило мне зазеваться (а надо заметить артист обладал врожденным и непревзойдённым даром рассказчика), как собеседник выходил на новый круг восторга своим другом: «Понимаешь,- поднимал по обыкновению указательный палец Георгий Иванович,- моя жизнь, как ж…па - чётко делиться на две половины: до Шукшина и после него. Кто там у Ленина кого перепахал, я не помню. Но меня Вася взорвал, наизнанку вывернул, как извозчик свою потную фуфайку. Мне, если хочешь знать, Васю Бог послал. Нет, конечно, я бы и без него в жизни не пропал. Когда мы в начале семидесятых встретились, у меня уже было приличное имя в театре и кино. Но, наверное, я так бы и остался в профессии всего лишь хорошим характерным мастеровым-самоучкой. Хотя и в Пермском университете я в своё время поучился на юридическом факультете (два года – М.З.), и в вечерней студии при Пермском драматическом театре некоторое время подвизался. Однако настоящим моим университетом стал Шукшин. У него же было отменное базовое образование - ВГИК, да ещё класс Сергея Герасимова! И вдобавок Вася интеллектом обладал мощнейшим. Самородок – одно слово. С тех пор, как мы познакомились, он меня словно паровоз тянул. И при жизни, и ещё больше после своей смерти».
- Георгий Иванович, мы к Макарычу всенепременно ещё вернёмся. А пока что расскажи, откуда есть пошёл артист Бурков? Где родился, крестился, учился, женился и так далее. Ведь мы же сейчас ведем беседу для военного читателя…
- А знаешь, самые сильные мои воспоминания связаны как раз с войной. На всю жизнь мне врезалась моя школа №11 в Перми, ставшая госпиталем. Актовый зал, заставлен койками. Они же плотными рядами стоят и в коридорах. В вестибюле – множество носилок с ранеными. Все они - в шинелях. У большинства шинелей нет хлястиков.
- Хорошая память, если такую деталь сохранила.
- Да нет, память у меня очень даже средняя. Просто я с детства веду дневники. Начинал их в 4-м классе. Бросил. Затем в 8-м классе опять начал записывать, как в недалёком будущем стану всенепременно гением. На каком поприще так невиданно взлечу ещё не понимал, но на меньшее уже был не согласен. Вот тебе пример: «Мне надо написать четыре цикла романов. Первый цикл будет рассказывать о событиях, которые произошли и произойдут в период моей жизни. Это приблизительно 1947—196… или 197… гг. Одним словом, до конца моей жизни. Условно я назвал этот цикл «Хроника моего сердца» (или «Мои современники», «Жизнь моих современников», или еще что-нибудь в этом роде). Это, может, будут романы, пьесы, рассказы, повести, статьи, фельетоны. Одни могут быть связаны между собой общими героями, общей темой, идеей. Другие могут не иметь между собой никаких отношений. Основная тема эпопеи – преображение СССР на пути к коммунизму». Ну как тебе?
- Шолохов, Федин и Константин Седых вместе взятые отдыхают.
- В университете мне нужно было выливать куда-то свои чувства, мысли, сомнения и прочее. Друзей имел много, но так как перед бумагой ни перед кем душу выворачивать не мог. Правда, теперь перечитываю давнишние записи и вижу: искренности мало. В основном юношеский максимализм и патетика. Но есть и стоящие кусочки, где я не тянусь за звёздами на небосклоне, а пытаюсь совершенствовать самого себя: «Изучение русского литературного языка и народного русского языка, изучение современной русской разговорной речи должно стать профессией для меня. Учебники, специальные журналы и исследования, специальные словари и энциклопедии, справочники и терминологические пособия – все это нужно сделать предметом пристального и дотошного изучения. С речью, с грамматикой, со словарным запасом у меня – катастрофа! Немедленно заняться самообразованием и самовоспитанием. Окружить себя словарями, броситься в стихию русского языка – вот одна из первостепенных задач. Проникнуть в крепость литературы я могу только через знакомые мне ходы – через Булгакова, Бабеля, Солженицына, Чехова, Бунина, Горького, Ал. Толстого, Г. Успенского, через «Киру Георгиевну» Некрасова, через володинские сценарии и пьесы, через «Марту Квест», через Ж. Ренара. Я не хочу сказать, что других писателей я хуже понимаю. Просто к этим я душой уже прирос, легко, без напряжения. И душевную, личную, связь с литературой через названных писателей нужно постоянно поддерживать. Только тогда станут быстрей и естественней возникать другие родственные связи».
- Расскажи о своих отношениях с Олегом Ефремовым.
- Конечно, Олег Николаевич глыбища, кто бы спорил. Он всё в себе совмещает. И государственную ответственность, и творческое театральное видение, и просто человеческую мудрость. Лет на пять он меня старше (на шесть – М.З.), а я не могу к нему обращаться на «ты». Такой харизмой мужик обладает. Если для того же Рязанова я всегда был словно брелок (талисман – вряд ли), то Ефремов меня просто уважает, как человека прежде всего, а потом уже, как артиста. Говорит: «Ни с кем, как с тобой, Жора, мне эта «горькая» не кажется такой сладкой». Однажды сидим с ним, выпиваем. Олег Николаевич вдруг вскакивает, как ошпаренный: «Жора! Да ты же вылитый Ленин! Как же я срезу этого не увидел?» - «Вот если завтра на трезвую голову это мне скажете,- отвечаю,- так сыграю вам Ленина, как никто в мире его ещё не играл». Не сказал. Но роль рабочего Бутузова у меня в том спектакле получилась. Все это утверждали. Да и я понимал». (Мхатовский спектакль «Так победим» М.Шатрова в постановке Ефремова – М.З.).
Информация к размышлению
И Бурков, и Ефремов страдали, как теперь модно говорить, алкогольной зависимостью. С Георгием Ивановичем мы этой темы тоже касались и не единожды. Сколько выпивали, столько и касались. Сам он о своей неразрешимой проблеме высказался довольно определённо: «Меня не первый раз лечат от хронического алкоголизма. Лечат все. Начиная от жены Тани и кончая доктором К., общепризнанным авторитетом на алкогольном фронте. Замечаю за собой, что фамилию К. я произношу с удовольствием и не без кокетства. Дескать, я служу у него, вместе воюем с хроническим алкоголизмом, с моим в том числе. Ужасно хочется причислить себя к избранным, к особого рода больным. С врачами я беседую сдержанно, всячески выгораживая себя и облагораживая свои запои. Зачем? Я же лечусь, у меня же болезнь!».
- По моим подсчётам после Березниковского театра ты сменил в Москве пять творческих коллективов. Почему? Ведь никто в мире не скажет, что у Буркова несносный характер или что он - плохой артист…
- Строго говоря – шесть. В Станиславского я возвращался дважды. Нет, ты прав, на меня коллеги нигде в обиде не были. Отовсюду я сам уходил. «Современник» покинул вослед за уходом оттуда Ефремова. Вернулся в Станиславского, а там гларежем уже был Ваня Бобылёв из Перми. Стал важным таким барином: «Георгий Иванович, вам пора браться за ум. В партию бы поступить, с «этим делом» завязать». Говорю Тане: «С этим «бобылём» на одном гектаре нужду большую справлять не хочу!» А она в слёзы: «Угомонись, Жора, о нас с Машей подумай». Слава Богу, в это время мы тесно сходимся с Шукшиным. И Бобылёв на его фоне стал для меня просто букашкой.
Следующим моим пристанищем на два года стал Театр имени Пушкина. И одна была там стоящая работа – спектакль «Иван и Мадонна». А ещё мы с Германом Лавровым, с которым раньше сделали документальный фильм о Шукшине, взялись за съемки фильма «Байка». Там я открыл такую замечательную актрису как Нина Усатова. Посмотришь, она ещё о себе заявит. Очень даровитая баба. Ну, и, пожалуй, всё с театром. Правда, я ещё участвовал в спектакле Радзинского «Старая актриса на роль жены Достоевского», который ставила Татьяна Доронина. Но очень скоро понял: гиблая затея. Теперь у меня две главные цели в жизни: восстановление «Храма Христа Спасителя» и создание Центра культуры имени Василия Макаровича Шукшина. Времени мне отпущено мало – максимум два с половиной года (Оказалось – два. Эта запись сделана весной 1988 года – М.З.). Я это хорошо знаю. Здоровья крепкого у меня никогда не было. В младенчестве заболел брюшным тифом с заражением крови. Мне сделали несколько операций без наркоза – врачи боялись за сердце. Перед седьмой операцией я трое суток пролежал в палате смертников. И тогда мать забрала меня и выходила дома травами. Да и потом по жизни я своего здоровья не укреплял. Так что надо спешить, товарищ майор…».
*
Из высказываний Буркова о Шукшине.
«Бывало, выпиваем с ним, как вот мы сейчас с тобой, а Вася и говорит: «Мы, Жора, оба - от сохи. Нам поэтому надо вдвойне больше работать и учиться. Читать и писать, читать и писать». И если я взялся за перо - это целиком его заслуга. В перерывах между съемками я всегда байки разные травил. Макарыч подходил, слушал, а когда мы оставались одни, говорил мне досадливо: «Что ты как акын бородатый разбазариваешь себя. Сядь, запиши, что рассказывал». А после того, как мы снялись в фильме «Они сражались за родину» и пообщались с Михаилом Шолоховым, Вася вообще сказал мне такие слова, после которых я потерял дар речи: «Всё, чем я до сих пор занимался - х..йня на постном масле. Надо всё бросать к е...енной матери и писать, писать, писать!». Вот я и следую его совету. Театр, конечно, хорошее дело, но это всего лишь балаган, пусть и модернизированный. А след после себя оставит лишь тот, кто пером себя выразит.
... Вася всегда писал. Носил с собой тетрадку, и как только пауза выдастся, тут же пишет. Причём, ты не поверишь, писал без единой помарки, как диктант отличник. Он же некоторое время учительствовал в школе. Я долго его упрашивал написать пьесу для моего режиссерского дебюта - такую сказку о современном Иване-дураке. Говорил: если хочешь, чтобы я и впрямь в люди выбился - сделай для меня такой подарок. И даже некоторые ходы ему подсказывал. Он слушал, головой кивал, а потом говорит: «Вот возьми и всё это сам напиши». Побойся Бога, Вася, отвечаю ему, я же с ошибками пишу. «Дак, Лев Толстой тоже не шибко грамотеем был. Давай вдвоем пофантазируем».
Мы жили с ним тогда в одной каюте на пароходе близ донской станицы Клетская. Работали до изнеможения. Еле до кроватей доползали и с ног валились. Я, грешным делом, даже забыл о наших совместных фантазиях. Но однажды воскресным утром за завтраком Вася говорит: «Понимаешь, Жорка, беда с нашим героем приключилась: его из библиотеки выгнали. Справку ему, оказывается, надо достать».
Вот как появилась повесть «До третьих петухов». И я до сих пор не могу понять, как Шукшину удалось преодолеть обговариваемую нами сказочную форму и выйти в совершенно иное художественное измерение – в лирическую поэму. По-моему, он изобрёл новый метод: отстранение по-русски. Это когда сказка превращается в чью-то личную трагедию.
...Сказал мне однажды: «Чувствую, что к моим словам, фразам, рассказам, повестям люди привыкли. Поэтому слова, даже в малых формах, надо «разогревать». Вообще писать надо так, чтобы слова рвались как патроны в костре.
Шукшин в мыслях своих и словах был раскован и почти стенографически переносил эту раскованность на бумагу. При этом почти никогда ни в одной своей вещи не употреблял модной терминологии, интеллектуальной зауми. Он, по-моему, стеснялся высокопарных слов и всегда находил для них простой, народный, доходчивый эквивалент.
...При всей своей жадности к работе, Вася всегда сильно раздражался тем, что у него масса времени уходит на всякую суету и дребедень, особенно на ту, что сопряжена была с экономикой кинопроизводства. Вообще он жил в совершенно диком напряжении, непрерывно куда-то торопился. Работая на площадке, часто пил кофе, курил сигарету за сигаретой и к концу смены сильно всегда уставал. Но, поспав два – три часа, поднимался и писал при закрытых окнах, чтобы мошкара не мешала.
...Перед самым окончанием нашей работы над фильмом «Они сражались за родину» мы с Васей отпросились на день в Москву: ему надо было какое-то дело в издательстве утрясти, а я поехал за компанию. Разумеется, и возвращаться на съемки договорились вместе. Прихожу к условленному месту возле магазина «Журналист», что на проспекте Мира, а Вася уже там стоит и самым натуральным образом плачет. Я испугался, спрашиваю, что с тобой, братуха, стряслось. «Да ты понимаешь, что-то за девок вдруг страх какой-то возник. Вот, пришли провожать и не уходят. Гоню их - не уходят». Будто знал, что в последний раз видит Машу и Ольгу. Очень он их любил.
...Вася меня и перепахал, и многажды потом бороздил. Я себя и при жизни его, и теперь чищу под ним. Почти всегда, если чем-то занимаюсь, ловлю себя на мысли: а что Вася сказал бы по этому поводу. Я ему часто писал. А сейчас мне писать некому. Я и не пишу. Пока не понял, что адрес, по которому я могу писать свои сокровенные письма, один - могила. Таня мне часто говорит, что я как одержимый всё время тянусь за Васей. Она, пожалуй, права. Это благодаря ему, я понял, что силы во мне огромные. И талант есть, нет, правда, правда, я не ерничаю. Какая-то искра Божья во мне есть. Во всяком случае, я могу на равных разговаривать не только с отечественными, но и с зарубежными классиками. Я многое могу сыграть! И отвечаю за гениальность исполнения. Это, брат, не трепотня, а реальное осознание своих сил, возможностей. Иной вопрос, что некуда и не к кому идти сейчас с этими мыслями. Еще за сумасшедшего посчитают.
Таня говорит: ты, мол, слишком выкладываешься не столько на съемках, сколько вокруг них. А это тоже у меня от Васи, который не мог ничего делать спустя рукава. Только на пределе.
Как уже говорилось, у Буркова были все до единой книги его друга Василия Шукшина. На многих красовались дарственные надписи. Одну я специально переписал в свой блокнот: «Георгию Ивановичу Буркову, другу, коллеге, 2-му номеру, в день его рождения - с любовью. 31 мая 1974 года. Хутор Мелологский (на Дону)». В моей памяти оба они навсегда останутся как слаженная, слетанная пара: ведущий Шукшин и ведомый Бурков, два номера боевого пулеметного расчета: 1-й - Шукшин, 2-й - Бурков. Великий артистический тандем.
И последнее. С дочерью Буркова – Машей – мы давно приятельствуем. Она возглавляет Культурный Центр имени своего отца…
Михаил Захарчук.
Присоединяйтесь к ОК, чтобы посмотреть больше фото, видео и найти новых друзей.
Комментарии 3