При хуторе была небольшая, очень древняя церковь. По праздникам служил там поп Парамон. Стало быть, и отпевать новопреставленную предстояло ему.
Ночью поп видел странный сон: будто служит он литургию, и вдруг смотрит, среди прихожан то тут, то там мелькают бесовские рыла. Покрутил батюшка головой, да всё одно, мерещатся. Слово божье в горле застряло. Растерялся он, машет дьячку, чтоб читал пока Псалтирь а сам в алтарь удалился, дух перевести. Вроде как полегче стало. Вышел Парамон из алтаря, глядь, а Церкви-то и нет. Стоит он посреди чистого поля, и в руках его вместо креста осиновая ветка.
Проснувшись, отец Парамон перекрестился и совсем было тот сон забыл, да один из приживал шепнул, что мол, пан Дмитро прислал за ним одного из своих людей. И тот, мол, в трапезной дожидается.
Помолившись Богу, батюшка вышел в трапезную, предчувствуя недоброе. Он слышал об исчезновении жены сотника, знал, что ведьма указала, где найти её. И потом, у отца Парамона всегда перед отпеванием сердце ныло. Сам не зная отчего, но он чувствовал покойника.
Войдя в трапезную, он кивнул попадье, чтобы шла к себе. Тем более, что та успела накрыть стол: в центре его дымился самовар, а по сторонам от него стояли различные блюда с пирожками, сырниками и прочей свежей выпечкой.
— Утро доброе, мил человек! — сказал батюшка гостю. — С чем пожаловал?
— Сотник наш прислал меня за тобой, отец. Собирайся, поедем на хутор.
— Выпьем прежде чаю? — сказал Парамон, разливая кипяток в расписные кружки. — Неужто панна отдала Богу душу?
— Ни. Панна Ганна, та как раз в себя пришла. Старуха ведьма, собачьей смертью...— Явтух, сверкнув глазами, понизил голос: — Кабы моя воля, я б отдал её останки псам! — он принял кружку из рук попа и поставил перед собой на стол.
— Да что ты, мил человек, такое говоришь! — перекрестился отец Парамон. — С другой стороны, и отпевать её нельзя, потому как ведьма. Грех же! Неужто сам пан приказал?
— Да наш пан... — шепотом сказал Явтух, — совсем из ума выжил. Был добрый козак, от одного имени его басурмане бежали! А кем стал? Тьфу! — скривился он — Смотреть противно. Как есть, баба!
— А правда ли говорят, что Ганну нашла твоя сбежавшая жинка Марьяна? – осторожно спросил поп, и на всякий случай чуток отодвинулся.
Явтух сверкнул грозно очами из под кустистых бровей:
— Не знал, отец, что ты, словно старая Шептиха, сплетни собираешь!
Он опрокинул в себя дымящийся в кружке огненный чай, словно это была горилка, и утерев рукавом усы, встал из-за стола:
— Спасибо за хлеб, соль. Пора нам, пан заждался. Я во двор, выкурю пока люльку.
Когда Явтух вышел, Парамон судорожно прихлёбывая горячий чай, стал раздумывать, как быть. Отпевать нераскаявшихся грешников не можно – уставом запрещено. Но и ссориться с сотником тоже нехорошо. Страшный человек Дмитро — всегда добивался, чего хотел, не брезгуя никакими средствами.
"Нешто он совсем Бога не боится" — думал поп.— "Разве, попробовать всё же поговорить с ним, уладить всё миром".
Сотник встретил отца Парамона с распростёртыми объятиями. Был весел и возбуждён — гулял второй день по поводу "пробуждения" своей жены.
— Садись за стол, отец! — сотник приказал принести Парамону тарелку. — Ну, давай же с тобою выпьем за чудесное спасение моей Ганны!
Спорить с сотником себе дороже, и Парамон, заглянув в стакан, куда сотник собственноручно налил ему горилки, обреченно выпил.
— Закусывай, отец! — говорил сотник, отрезав добрый кусок жареного на вертеле поросёнка и положив мясо в тарелку батюшки. — Эй, Одарка! Подай-ка нам солёного кавуна. Исключительный нынче кавун получился!
Парамон, нацепив на вилку кусочек, присмотрелся к сотнику и покрутил головой. Пригрезилось ему, что на плечах у того сидит ведьма. Сотник стоял против света — ну, как показалось?
— Зачем посылал за мной, пан Дмитро? — спросил Парамон, продолжая щуриться. — Небось, хочешь благодарственный молебен заказать?
— Непременно! Непременно отслужить молебен! — отчего-то обрадовался Горовой. — Давай-ка, батюшка, ещё по одной, и обсудим дело!
— Нет. Мне довольно. Сегодня ещё в Сельцо ехать, тяжко болящего причастить. Прости, пан.
— Добре. Тогда давай прямо к делу. — Весёлость тотчас улетучилась – он вмиг стал трезв и серьёзен. — Явтучиха преставилась. Надобно похоронить по-христианскому обычаю.
В ответ на удивлённый взгляд Парамона, он обнял его, и щекоча усами зашептал в ухо: — Она жизнь моей Ганне спасла!
— Явтучиха, говоришь? Не могу!
И поп встал, чтобы уйти. Но сотник лишь кивнул, и за спиной у того выросли два здоровенных козака.
— Обожди, отец, давай ещё поговорим. Вот скажи, отчего не могу я похоронить Явтучиху в освящённой земле?
— Может, ещё и отпеть её прикажете? — отец Парамон начинал раздражаться, а выпитый стакан горилки придал ему смелости.
— Непременно отпеть! А то как же? Виданное ли дело: спасительницу моей жены хоронить, словно какую собаку?
— Нет пан, и не проси. Не можно!
— "Не можно, не можно!" Вот и она, эта Явтучиха, это самое твердила. Да и померла! — в голосе сотника послышались грозовые нотки.
— Ты пойми, пан. Баба эта в церкви не появлялась почитай, лет двадцать! Народ про неё такое говорит, что послушать, так со всех сторон выходит, что она ведьма! Ведь судачат, что сбежала она от Явтуха к самому чорту! С ним, говорят, и сожительствовала последнее время!
— Бабьи сказки! — прорычал сотник. — Нет тому никаких доказательств!
— Давай так, пан. Я испрошу ответа у настоятеля Феофана. Он в Киеве, в Лавре. Пусть он, человек умудрённый, нас и рассудит!
— А Явтучиха, значит, будет портиться всё это время? Смердеть? Её схоронить надо, чем быстрее — тем лучше. Пойдём, отче, взглянем на покойную. Сам увидишь, что никакая она не ведьма. Так... знахарка! Где твоё кадило?
Сотник повёл отца Парамона в церковь, где на мостках стоял закрытый гроб. Это обстоятельство немало удивило обоих.
— А отчего гроб закрыт?
—В самом деле... – удивился сотник и сделал знак своим хлопцам, которые быстро сняли крышку.
Женщина, лежащая в гробу, лишь отдалённо напоминала Марьяну. Побои на её лице почти исчезли, она выглядела намного моложе. Её прежний муж Явтух, едва взглянув на её мёртвое лицо, начал пятиться и креститься, и наконец, выбежал из церкви вон. Такое сильное она произвела на него впечатление!
—Ну? Видишь теперь? - сам изрядно удивившись перемене произошедшей с покойницей, прошептал сотник.
Отец Парамон, не говоря ни слова, развернулся и вышел вслед за Явтухом. Он уехал, велев передать сотнику, чтобы тот не искал его. Нипочём не будет он служить в храме, осквернённом таким поганым образом. Сотник лишь скрипнул зубами, но погоню снаряжать не стал.
Говорят, что ведьму всё же отпел какой-то расстрига, оказавшийся в местном шинке. Но после того стали творится на хуторе странные вещи: сами собой загорались свечи. То тут, то там слышались разные глухие звуки. Одарка, а вместе с ней другие девки не раз просыпались от топота копыт и скрипящих половиц. И главное, сотник совсем потерял голову.
Козаки начинали роптать: никто не хотел подчиняться мужу, который сам в подчинении у своей жены. Хуже всего было Явтуху. Как-то ранним утром он вышел с хутора с узелком, в котором была только полбуханки хлеба, шмат сала да горсть сушёных абрикосов.
— Куда это ты, Явтух? - окрикнула его баба, кормившая скотину.
— Куда глаза глядят! — коротко бросил он, и зашагал по дороге.
Пан был очень расстроен: с Явтухом его связывала многолетняя дружба —они вместе бились против турок. Только в последнее время стал Явтух вести себя странно: то разговаривает сам с собою, то грозит кому-то кулаком. Явтух был из немногих, кто не боялся Дмитро и говорил ему правду прямо в лицо. Он обвинял друга в том, что тот дескать, совсем обабился.
Неприязнь с женой сотника была у Явтуха взаимной. Та тоже не могла его терпеть с недавних пор:
— Прогони его! Он так смотрит, что мне не по себе становится! – жаловалась Ганна мужу.
— Ну что ты, горлинка моя! — отвечал тот, с нежностью глядя на неё.— Это он оттого, что ему не повезло с женой, как мне! А в бою он храбрый воин, добрый козак! Один такой пятерых ляхов стоит!
И вот теперь старый друг ушёл. Сотник вздохнул, и может быть, впервые за всё время крепко задумался.
Прошло несколько месяцев с того времени, как ушёл Явтух и не служили больше в старой церкви. В ту самую пору и пожаловали на хутор родители Ганны навестить дочку и зятя. Прослышали они, что у дочери их должен вот-вот народиться ребёнок и спешили, в надежде застать это радостное событие. С собой привезли они подарки: вино, сало, и самый лучший, отборный табак.
Облобызавшись с сотником, тесть с тёщею пожелали видеть дочь.
— Тяжело ей, горлинке теперь. — вздохнул Горовой. — Скоро рожать, а она так исхудала... "да подурнела" хотел он добавить, но промолчал: сами всё увидят.
Ганна лежала на взбитых подушках, глаза её были полуприкрыты. Худые руки она сложила, словно покойница, на груди.
— Доченька! — бросились к ней родители.
Ганна даже не улыбнулась, лишь подняла и опустила руку.
Родители переглянулись.
— Что с тобою, доню? Али не признаешь своих родителей? Скажи что-нибудь — отец подошёл к дочери и взял её за руку.
— Я рада вас видеть. — отвечала Ганна каким-то чужим, глухим голосом. Она посмотрела на родителей таким тяжёлым, мутным взглядом, что им стало не по себе. Постояв ещё немного рядом с роскошной периною, на которой возлежала их единственная дочь, они вышли подавленные, и обоим захотелось вернуться домой, в Полтаву.
— Тарас, вот чего скажу я тебе: это не наша дочь. Я не узнаю её! — поджав губы, сказала сотникова тёща.
— Да нет, она это! Когда баба на сносях, она сильно на себя не похожа. Помнишь, какая ты была, Галю! Вот ты её и не признала! — успокаивал жену Тарас.
— Нет, я не облик её не признала... Моё материнское сердце говорит мне, что эта женщина не наша дочь!
— Что за вздор, Галю! Тише. Вон зятёк наш идёт.
Той же ночью случились роды. Страшно кричала Ганна. Весь дом, включая самого Дмитро и его тестя с тещей, ринулись к дверям светлицы, где лежала роженица.
Два десятка свечей, которые держали в подсвечниках все собравшиеся у двери за которой вот-вот должно было случиться чудо рождения, отбрасывали причудливые тени.
Ганна больше не кричала, но стонала непрерывно. Были слышны голоса повитух. Внезапно всё стихло, и наконец, все услышали сначала тихий, но после набравший силу плач.
— Козак народился! — сияя, крикнул сотник и ворвался в комнату. Родители Ганны устремились было за ним, но дверь хлопнула у них перед самым носом.
Сотник вышел через несколько минут. Плечи его были опущены. Не говоря никому ни слова, он прошёл мимо оторопевших домочадцев и слуг. Все молчали.
***
Ранним утром козак Михайло возвращался от своей коханочки из Сельца. Навстречу ему попался крытый возок. Правил им Осип по прозвищу Нелюдим.
— Здорово, Осип! Куда это ты в такую рань? — крикнул Михайло.
— Нам про то говорить не велено! — Осип нахмурил брови, отчего угрюмое лицо его стало вовсе страшным. Возок пропылил мимо и Михайле показалось, что слышит он женский плач.
Подивившись, он благополучно добрался до своего курня и там узнал от товарищей, что нынче ночью народился у сотника ребёнок, которого, однако, никто не видел. Что мол, повитух пан приказал отвезти восвояси, и дав им изрядно денег, пригрозил, чтобы никогда боле не возвращались.
— Тогда верно, это повитух вёз Осип в возке? Мне почудилось, я слышал плач, — сказал товарищам Михайло.
— Стало быть... Пан оттого и выбрал Нелюдима, что тот никакой грязной работы не гнушается. Убьет их. Жалко повитух. Хоть и бабы, а ить христианские души! — сказал один из козаков.
— Что же это? А коли это правда, неужто мы спустим это злодейство пану? Нешто мы не христиане? — подхватил другой.
— Верно! Сотникова жинка с нечистью снюхалась, а пан под её дудку пляшет! — сплюнул под ноги козак Свидригайло, грозно сверкая единственным глазом.
И решили козаки послать своего, чтобы догнал Осипа и если тот впрямь задумал убить повитух, посчитался с ним. Жребий пал на чернявого, верткого как угорь, Панкрата. Козак ускакал.
Тем же утром на рынке в Сельце все обсуждали новость, а именно рождение у сотника ребёнка.
Старуха, что торговала кавунами да дынями, божилась, что у панны Ганны родился ребёнок с пёсьей головой.
— Тю! Брехня! — уперев руки в боки, смеялась торговка маслом и семечками. — Голова у младенца человечья, токмо с рожками, как у ягнёнка! Емельяниха, что служит у сотника на кухне, сама видела!
— Шо? Я брешу? Сама ты брешешь со своей Емельянихой! Брешешь! — гавкала из-под своего прилавка дынная старуха.
— Вон Шептиха идёт! Зараз узнаем, кто из нас брешет! — накручивая свои яркие бусы на палец, засмеялась масляная торговка.
Шептиха остановилась у прилавка молочницы. Лицо у неё было растерянное. Вскоре возле молочного прилавка собрался весь торговый и праздный люд. Всем было интересно узнать правду о ребёнке сотника.
Шептиха куталась в шаль, точно ей было холодно. Медленно окинув взглядом присутствующих, она молвила: "Сегодня ночью на хуторе Горового народилась панночка."
Тотчас на неё посыпались вопросы про рога и копыта у младенца, про шерсть и прочие вещи присущие дьвольскому племени.
Шептиха только качала головой: "Повитухи, те сгинули. Наградил их Дмитро да и отправил восвояси. А кроме них никто того младенца и не видел!" Она горестно вздохнула и пожав плечами, взяла протянутую ей молочницей ложку, чтобы попробовать сливок.
Тем временем сотник сидел у кровати жены. Дмитро изменился, всё больше молчал.
— Сейчас посыльный был. Из Киева. — хмуро сказал он. — Мне велено отправиться туда без промедления.
— Ты не можешь, Дмитро, оставить нас теперь! — по щекам Ганны побежали обильные слёзы.
— Здесь, моя горлинка, остаются твои родители. Они присмотрят за тобою. Я быстро вернусь.
— Не уезжай, прошу! Ох, серденько разрывается!
— Ганна. Ганна! Не мучай меня! — склонился над ней сотник. От его приближения проснулась и захныкала лежащая рядом с матерью дочь.
— Отойди, ты пугаешь её! — прошептала Ганна.
— Чего она боится? Уж не креста ли православного? — возвысил голос Дмитро. Он подошёл совсем близко к младенцу и коснулся его крестом своим.
Ребёнок зашёлся плачем. — Ага! — крикнул Дмитро. — Видишь, Ганна? Не любит! Слышишь Ганна, я всё прощу тебе! Всё, кроме предательства! Коли предашь меня, своего мужа, али веру православную, я вот этими самыми руками! — он потряс кулаками, но посмотрев на жену, медленно опустил их.
— Что ты говоришь, Дмитро, опомнись! — всхлипывала Ганна. — Ты напугал дитя криком своим! - она взяла дочку на руки и принялась качать. Девочка успокоилась.
— Добре. Оставим это пока. Я еду тотчас. Распоряжусь, чтобы нашли хорошую кормилицу. По пути помирюсь с отцом Парамоном. Надобно окрестить нашу дочь.
Ничего не ответила ему Ганна, лишь слегка побледнела. Как стихли шаги мужа, кликнула она Одарку.
Козаки бились на кулаках в ожидании обеда. Завидев сотника, они переглянулись. Меж ними было оговорено до приезда Панкрата молчать.
— Андрий, Мыкола, Сашко, Павло! Поедете со мной в Киев. Срочное дело. — распорядился сотник. — Швыдкой! На тебя, брат, всё оставляю.
Козаки, которых назвал сотник, пошли собираться в дорогу. Швыдкой смотрел на Дмитро с плохо скрываемой злобой. Ему не терпелось высказать сотнику всё, что накопилось со времен, как уехал Явтух.
...Спасти повитух Панкрат не успел, хоть и гнал во весь опор. Увидев возок с привязанными лошадьми, он спешился, привязал коня и пошёл лесной тропой прямо к озерцу.
Осип не хотел мучений и потому кончил повитух быстро. Панкрат обнаружил его, стоящего в круге, который составляли поганые грибы. Трава была примята, тут же лежали связанными мёртвые повитухи. Осип закрыл глаза и шатаясь, шептал что-то себе под нос. В ушах его стояли стоны и плач женщин, умоляющих не убивать их. Потому появление Панкрата он заметил слишком поздно. Козак напал и проткнул плечо Осипа своею саблей.
Зарычав, точно раненный зверь, Осип сжал рукоятку сабли, на которой ещё была кровь женщин и бросился на Панкрата. Среди своих товарищей Панкрат всегда был самым шустрым и гибким. Он легко уворачивался от рубящих ударов, но здесь само место было проклятым. Пятясь, Панкрат упал, споткнувшись о невесть откуда вылезший корень дерева. Осип, с недоброй усмешкой крутанул саблю, и сжав обеими руками рукоять, собрав последние силы, хотел заколоть лежащего Панкрата. Сабля должна была пронзить тому сердце, но и тут Панкрат увернулся, и сабля застряла в лесном мху. Не теряя времени, Панкрат рубанул противника сбоку.
Глаза Нелюдима затуманились смертною поволокою. Посмотрев на своего убийцу, он улыбнулся. Но что это была за улыбка! Никто и никогда не видел, чтобы Осип улыбался. Не улыбка — звериный оскал.
— Что? — спросил Панкрат, вытирая саблю, — Отвечай: это сотник приказал тебе убить добрых женщин? Только знай наперёд: лгать перед смертью — двойной грех!
— Ни... пан им денег дал, за молчание...
— А кто? Кто же тогда? — склонился над ним Панкрат.
— Я сам...
— Врёшь! Зачем это тебе? Кого ты выгораживаешь, Осип?
Осип упал и захрипел. Его скрюченные пальцы цеплялись за землю. Наконец, он затих.
В его распахнутых глазах застыл ужас, точно сами бесы спустились за его душой. Панкрату стало не по себе. Закрыв покойнику глаза, он сначала думал спихнуть его в озеро, но решил, что Осип, хоть и злодей, всё же козак и не заслуживает того, чтобы стать добычей падальщиков.
Останки мучениц, а затем и их убийцы он перенёс в возок. Пообещав, что скоро вернётся за ними, поспешил за помощью, на хутор.
Желая сократить путь, Панкрат поскакал напрямки. Оттого он и не встретил по дороге сотника, направляющегося в Киев.
Вернувшись, козак рассказал товарищам про то, что случилось на Змеином озере. Решено было отвезти возок с телами женщин в Сельцо, но сперва козаки решили разъяснить происшедшее у Ганны. Вопрос за что погибли добрые женщины никому не давал покоя.
Одни хотели подождать возвращения сотника, другие требовали решить дело зараз. Наконец Швыдкой и ещё пара горячих голов ворвались в спальню сотничихи.
— Что это значит? Как вы смеете врываться в мои покои? — вскинула Ганна красивые брови.
— Мы... нам...— молодецкая удаль разбилась о холодный взгляд Ганны.
— Мы хотим посмотреть младенца. — выдавил наконец, Швыдкой. Он ненавидел себя за слабость и страх, который охватывал его каждый раз, когда он сталкивался с Ганной.
— Это ещё что за вольность? Только мой муж за порог, и вы, смельчаки, тут же бросились воевать слабую женщину? Храбрецы, нечего сказать!
— Покажи нам панночку и мы уйдём. Мы хотим знать, за что повитухи приняли лютую смерть.
— Их убили? Кто посмел? — прижав руки к груди, спросила Ганна.
— Осип Нелюдим.
— Чудовище. Думаю, Дмитро повесит его. Но при чём тут я и моё дитя?
— Ганна, покажи нам ребёнка, и мы уйдём.
— Клим — улыбнулась Ганна Швыдкому. — Тебе я покажу свою дочь. А эти — она кивнула на козаков, с которыми он пришёл — пусть уйдут. Дитё может испугаться.
Швыдкой сделал знак своим товарищам, чтобы вышли. Ганна встала с постели, подошла к двери и опустила тяжёлый засов. На ней была только тонкая, прозрачная рубашка.
— Ну? — сглотнул сотник, слушая, как заколотилось его сердце. — Где она?
— Мы здесь одни. — Ганна внезапно оказалась так близко, что он видел нежный пушок над её губой. Она запустила свои тонкие пальцы Климу в волосы, и Швыдкой, у которого уже внуки были, понял, что ещё немного, и он будет совершенно в её власти. Он оттолкнул от себя сотничиху и тяжело дыша, прохрипел:
— С нами крестная сила! Поди прочь, ведьма!
Она захохотала, и он с изумлением увидел, что она мгновенно оказалась в другом углу покоев. Швыдкой подошёл к двери и поднял засов, но он тотчас с грохотом опустился обратно.
— Иди сюда, козак. Иди, я тебя приласкаю! — услышал за спиною Швыдкой и обернувшись, увидел Явтучиху, которая тянула к нему руки и плотоядно улыбалась.
— Ко мне! Ребята, ломайте дверь! — крикнул Швыдкой, а сам побежал к окну. Но Марьяна была уже там, преграждая ему путь к отступлению. На лице её застыла маска смерти, мёртвые очи вперились в Клима и жгли его, словно калёное железо.
Козак достал саблю свою и рубанул ведьму пополам. Но сабля лишь разрубила воздух, а ведьма захохотала, появившись с другой стороны.
Швыдкой снова побежал к двери, стал крестить её и призывать Господа спасти его. Ему удалось снять засов, дверь распахнулась и Швыдкой с криком выбежал из покоев Ганны и побежал не разбирая дороги, через поле, в лес. Его нашли только на следующий день, он вздрагивал от малейшего шума, и не узнавал товарищей своих. Так пропал ни за что ещё один добрый козак!
Собрали сход. И даже те, кто поначалу хотел дождаться Дмитро, после случая со Швыдким, решили прижать ведьму. Послали за отцом Парамоном. Тот, узнав в чём дело, сам ехать отказался, но передал козакам священную книгу и крещенскую воду, которой надобно было окропить и саму ведьму и покои её.
Когда люди вошли в спальню сотничихи, её нигде не было видно. Козаки окропили все углы её опочивальни, а также перину, окно и все вещи. Когда стали кропить печь, показалось им, что кто-то застонал или засмеялся.
— Всё. Теперь ведьма не посмеет появиться! — сказал Свидригайло. Двери закрыли, и не входили туда, пока не вернулся Дмитро.
Когда сотник вернулся, ему всё подробно обсказали. Про убитых повитух, про Осипа и про Швыдкого. Закручинился пан. Долго сидел, обхватив руками голову. Потом встал, взял саблю и пошёл в покои жены.
На сей раз она оказалась там. Люди слышали их голоса. Козаки стояли у дверей, не понимая, как ведьма смогла проникнуть в покои, которые они с такой тщательностью окропили крещенскою водою!
И тут, склонив голову, вышел хлопец, которого посылали за попом. Сашко был ещё совсем молод, и усы не росли. Боясь глядеть товарищам в глаза, он признался, что никуда не ездил, а провел время в покоях хозяйки, точно во сне. Она поила его молодым вином и было ему так хорошо и покойно на груди её, что он жалел, что в конце концов ему придётся покинуть хозяйскую опочивальню. И «священную книгу» и «крещенскую воду» дала ему Ганна.
Козаки тут же стали изощряться в том, кто придумает самое лучшее наказание для Сашко:
— Привязать его на солнцепёке, намазав лицо мёдом!
— Высечь! Высечь его, голубчика!
— И горилкой после облить!
— Ни! Ишо горилку, на него, ирода, тратить! Рассол не хуже горилки раны дерёт!
— Посадить его на кухню, пущай Емельяниха ему приказы выдаёт!
— Точно! Нет большего позора для козака, чем под началом бабы служить!
Их рассуждения прервал шум. В спальне Ганны что-то происходило.
Спустя короткое время вышел сотник. На руках у него была мёртвая Ганна. "Прости, серденько, горлинка моя!"- искренне плакал козак.
Вышли и родители Ганны, но не проронили ни слезинки: «Наша дочь давно умерла»
Стали искать дочку сотника, и выяснилось, что хозяйка успела наказать Одарке отнести панночку в дом к одинокой женщине, что недавно родила без мужа. Такая женщина нашлась, звали её Настасья. В придачу к ребёнку Одарка принесла кормилице и туго набитый червонцами кошелек. Настасья удивилась такой щедрости, однако спрашивать ничего не стала. Но раздев девочку, чтобы искупать, кормилица едва не упала, обнаружив у неё хвостик! После, правда, пришла в себя, и решила, что не её это дело, тем более, что заплатили ей достойно.
Настасья сидела дома и лузгала семечки, мечтая о замужестве. Дети спали. Вдруг молодая женщина услышала вблизи дома какую-то возню, затем грубый стук. Дожидаться ответа не стали: дверь распахнулась, и кормилица увидела сотника, а за ним бледную Одарку.
Кормилица испугалась, что сотник явился за кошельком с червонцами, но пан даже не спросил о нём. Он подошёл к колыбели, в которой спали дети, и перекрестил их. Сейчас же раздался плач.
"Эта моя"! — кивнул козак, и взяв того ребёнка, который заплакал, отдал Одарке. Они не сказав ни слова, вышли.
Тем же вечером, сотник вошёл в детскую, вытащил панночку из колыбельки, и занёс над нею острый кинжал. Нянька, приставленная к девочке, только охнуть успела.
Раздался плач, бельё окрасилось кровью... и в руках у сотника остался злосчастный хвостик. Взяв его, словно змею, сотник бросил хвостик в печь, и закрыл заслонкой.
Кое-кто говорил, что панночка помрёт. Дважды в день старый лекарь Семён обрабатывал ранку. Сотник пообещал Богу, что ежели дочка выживет, он бросит пить горилку по средам и пятницам.
Он как раз сидел, погружённый в свои невесёлые думы, как вдруг услышал стук в дверь.
— Входи, Петро! — сказал он, решив, что то его писарь.
— Я, вроде как, пока Явтух! - послышался знакомый голос.
— Явтух! Явтух, чорт* тебя дери! Где же ты пропадал, Явтух? Я скучал по тебе! — очи сотника увлажнились.
— И я скучал, Дмитро! Как услышал, что у тебя тут такое лихо, понял, что не могу оставить старого товарища в беде!
— Молодец, Явтух, иди я тебя обниму! — расчувствовался сотник и раскрыл объятия.
Друзья обнялись.
Когда задымились люльки, рассказал сотник Явтуху, как он вернувшись из Киева, вместо жены обнаружил у себя в постели ведьму Марьяну. И как заколов её, он увидел, что то была его Ганна. Видать, ведьма из могилы своей продолжала чинить козни, даром, что лежала в освящённой земле.
— Так что грех на мне страшный, Явтух. Я свою горлинку... вот этими руками... – голос его задрожал и он отвернулся.
Явтух слушал, пуская дым.
—Ты Дмитро, не серчай на меня, но я думаю, что Ганна твоя умерла там, на Змеином озерце. А убил ты настоящую ведьму, я узнаю её! Я Ганну тогда увидел в гробу, не Марьяну! — хрипло сказал он старому товарищу.
— Нет, Явтух. Нееет! Не говори так, не то мы снова поссоримся! Дочь у меня осталась от неё... Ганна хотела дочку Марьяною назвать, я не позволил. Мою дочь зовут Иванкою! Так что, молчи, молчи, Явтух!
Через час они, разгорячённые горилкой, уж пели, обнявшись, козацкие песни.
Явтух совсем успокоился, когда девочку через пару месяцев, как только она совсем сделалась здоровой, окрестили.
Панночка росла весёлой и озорной, играла с ребятишками в "лапту" и в "ворона". Но отчего-то, мало-помалу, дети стали избегать её и она всё больше времени проводила в одиночестве, гуляя по лесу недалеко от хутора. Видели её и на Змеином озере. Долго стояла она и глядела в черную воду.
Так минуло шестнадцать лет.
Повзрослев, панночка осознала свою власть над козаками. Первой жертвой её стал тот самый Микитка, что служил сотнику ещё до её рождения. Влюблённый в панночку до безумия, он делал всё, что она ему приказывала. Но это скоро наскучило ей.
— Микитка, можно я поставлю на тебя свою ножку? — спросила панночка, и задрала юбки, выставив белую, округлую ножку.
— Конечно, панночка моя, что там ножку, вся садись! - подставил спину козак.
А ей только того и надо: села она к нему на закорки, и он помчался, словно конь! И так она его изводила! А потом стал он сохнуть, и совсем пропал –лишь горстка пепла от него осталась.
После того случая козаки вновь задумали завести разговор с сотником о панночке. Но тот и слышать ничего не хотел! Умела она пустить пыль в глаза! Отец в ней души не чаял: всё "горлинка", да "ясная панночка".
Явтух, тот так и остался на хуторе и огорчался только тому, что сотник, верный своему слову, бросил пить, соблюдая посты по средам и пятницам.
Тёплый вечер опустился на землю. На небо выкатилась роскошная луна, позолотив и виднеющийся на горизонте Днепр, и крыши хат, и верхушки деревьев.
— Гляди, Дмитро, какая луна сегодня важная!
— И не говори, Явтух. Может, нам позвать Грицька, чтоб сыграл на бандуре?
— Пожалуй, что и позвать!
— Грицько! Сыграй-ко нам, как ты умеешь, чтоб до слёз пробирало, эх!
И Грицько заиграл, быстро перебирая струны пальцами. Плакали бабы, склонили головы козаки. Даже сверчки и те умолкли. Панночка всё глядела на молодого бандуриста, но тот её не замечал — у него была невеста в Сельце. К ней он и направился после того, как хутор погрузился в сон.
Однако луна светила не только бандуристу, спешившему к любимой, но и трём бурсакам, что своротили с тракта с тем, чтобы в первом попавшемся хуторе запастись провиантом. Со своими товарищами богословом и ритором, широким шагом спешил навстречу своей судьбе философ Хома Брут.
*чорт — в Екатериненские времена не было буквы "ё". Современное написание конечно, через неё, но у Гоголя казаки говорили именно так.
Автор Лютик
Комментарии 1