***
ЕДВА открыв гостю дверь, Яншин предупредил:
– Только, пожалуйста, называйте меня не «Михаил Михайлович», а «Михал Михалыч». Так лучше, по-московски...
– Хорошо, Михал Михалыч, – с готовностью отозвался гость. – Так что, тогда, после премьеры «Турбинных», поверили Москвину?
– Ой как хотелось верить, ведь театром жил я с малолетства... В последней моей роли мой герой говорит: «Хочется иногда взобраться высоко, чтобы оттуда посмотреть на своё прошлое...»
– И что же вам видится из своего прошлого? – продолжил я допрос.
– Прежде всего – галёрка московского театра, куда таскал меня братец и откуда я наслаждался искусством Ермоловой, Михаила Чехова, Вахтангова... А другой мой братец, двоюродный, живший в Петербурге, делал то же самое, когда я приезжал туда на рождественские каникулы. Вообще, хотя я коренной, убеждённый москвич, ваш город занимает в моей жизни место особое.
– Пожалуйста, об этом чуть подробнее, – попросил обитатель невских берегов.
– В Питере впервые увидел Шаляпина, которого позже слушал во всех партиях...
А утренники-балеты в Мариинке!.. А Невский проспект – с его яркими витринами, с малиновым звоном шпор!.. Потом, в 1918-м, узнал его совсем другим: это уже был блоковский Петроград – сугробы на Невском, матросы, гармони... Скоро, пойдя добровольцем в Красную Армию, снова оказался в Питере: как ни странно, заведовал в штабе топографическим отделением. Штаб находился в Шереметевском особнячке, на набережной Жореса, – теперь там у вас Дом писателей. (Позже он, увы, сгорел - Л.С.)
Помню: белые ночи, выломанные торцы на Невском, трава на Сергиевской... Было трудно с едой, но зато была молодость. И махорку, которую выдавали в пайке, я менял на розы, потому что был увлечён одной балериной... После поступления в Художественный театр на брега Невы вместе с коллективом приезжал постоянно. А во время войны как-то даже прилетел – через Хвойную, Ладогу, самолёт шёл на бреющем... Остановился в «Астории».
Город жестоко обстреливался. Мне предоставили личный велосипед, на котором добирался на Литейный, в Дом Красной Армии, где репетировал с Клавдией Шульженко её фронтовую концертную программу... А через три года участвовал в поездке, которая называлась: «Москва – освобождённому Ленинграду». И потом – опять гастроли, гастроли...
– Михал Михалыч, вы ведь – ревностный ученик Станиславского? – напомнил интервьюер.
– О да!
– Так вот, сейчас, в середине семидесятых, всё чаще приходится слышать, что современному театру, современному актёру в рамках «системы» Станиславского уже узко...
Яншин стукнул кулаком по столу:
– Че-пу-ха! Мы, наоборот, от Станиславского отстали – ровно на столько лет, сколько нет с нами Константина Сергеевича!
Меня просто бесят эти самые разговоры о «современном актёре». А кто же не современный? Помнится, наши учителя ещё полвека назад нас наставляли: если играешь классическую пьесу, то через неё должен говорить с сегодняшним зрителем. Как же можно говорить с сегодняшним зрителем, не зная, чего именно он хочет? Значит, ты должен это чувствовать, понимать...
– Может, – высказал я предположение, – говоря о «современном театре», нынче чаще всего имеют в виду манеру исполнения?
Яншин усмехнулся:
– Я бы даже сказал: манерность! И эта манерность пугает. Потому что зачастую теряется сценическая речь, нарушаются законы сцены, спектакль превращается в откровенный ребус. Пропадает сама поэзия сцены. Скажем, перед началом спектакля занавес теперь почему-то обязательно открыт. Зритель видит неосвещённый станок, фанеру на проволоке...
Исчезает сценическая иллюзия, которую создавали веками. Как будто в театре – «День открытых дверей» и вам говорят: «Не думайте, что здесь настоящий гром, это просто в железо стучат...» И поэтическая дымка сразу пропадает...
– Наверное, – снова встрял я в монолог, – надо постоянно помнить о самом назначении театрального искусства?
– Конечно!.. Вот парень на улице весьма недвусмысленно облапал (уж простите за это слово) свою подругу – и мы перетаскиваем это на сцену, считая, что в этом – «современное звучание».
Почему? Ведь театр как раз должен вернуть такой девушке краску стыда!.. А сценическая речь? Ведь так можно и разучиться говорить по-русски! Мне посчастливилось застать Садовскую. Это была не только величайшая актриса – на Садовскую можно было ходить, как на концерт русской речи!.. Помню, Чаплин прилетел в Лондон на наш «Вишнёвый сад».
После спектакля он сказал: «Хотя я не знаю русского языка, но я почувствовал чеховскую поэзию». Надо и нам всегда чувствовать эту поэзию. Как можно плохо, скороговоркой, произносить текст Чехова, Островского? Ведь дикция – это вежливость артиста...
Тут я снова вклинился в размышления собеседника:
– Зачастую популярный актёр считает, что уже, мол, всего достиг, стремиться не к чему. А ведь авторитета в театре не существует, и предъявлять претензии к себе нужно до самой смерти...
Яншин с жаром откликнулся:
– Вот-вот, правильно: ПРЕТЕНЗИИ – К СЕБЕ! Именно об этом постоянно напоминаю молодым актёрам МХАТа, поскольку Олег Николаевич Ефремов «прикрепил» меня к молодёжи... К сожалению, многим молодым талантливым актёрам, чьи портреты не сходят со страниц газет и журналов, сейчас подобных слов почему-то не говорят...
– А ещё, – заметил я, – и некоторые зрители создают вокруг своих кумиров ажиотаж: шаркнул актёр ножкой – сразу хохот, овации...
Михал Михалыч того же мнения:
– Это точно!.. Помнится, как-то, в тех же «Днях Турбиных», только сыграл я картину, Константин Сергеевич грозно: «В чём дело?
Почему сегодня публика смеялась больше, чем надо?! Вы не чувствуете, что этот дурацкий смех убивает в картине основную мысль!» Взбучка режиссера стала для меня хорошим уроком. Пытаюсь, чтобы мои ученики получше усвоили эту истину...
Среди его учеников – Урбанский, Леонов, другие знаменитости... Яншин вздыхает:
– Женя Урбанский...
Это был актёр с огромной перспективой. Он мог бы сыграть и Паратова, и Отелло... И уверен: сыграл бы, если б не трагическая гибель...
А ему самому удалось сыграть роль, о которой очень мечталось?
– Увы... Муромский в «Деле», Фома Опискин, царь Фёдор, в «Беге» – Голубков... А ведь Булгаков написал Голубкова специально для меня...
Боже! Он же общался с Булгаковым!.. Знал его в повседневной жизни!
– Михаил Афанасьевич был обаятельнейшим человеком: голубые глаза, светлая прядь, милая, вроде бы извиняющаяся улыбка... Но иногда вдруг набриолинится, наденет крахмальный воротничок, вставит монокль... По-моему, это у него было что-то вроде маскировки, как у Маяковского – внешняя грубоватость.
Владимира Владимировича знал я близко. Несмотря на кажущуюся могучесть, человек он был легко ранимый... Да, пожалуй, Маяковский и Булгаков, хотя и подтрунивали друг над другом, по внутренней своей сути весьма были схожи. А как они сражались на бильярде! Маяковский шарами стрелял так, что лузы просто трещали, а у Булгакова удары, наоборот, были пласированные. Нередко я у них выполнял роль секунданта...
В апреле 1930-го меня пригласили в ТРАМ – режиссёром, а Маяковского – завлитом. Мы встретились, чтобы обсудить это предложение. Владимир Владимирович был в подавленном настроении. Назавтра его не стало...
А ведь он и с Есениным дружил!
– Да, и с Серёжей... Вообще посчастливилось встречаться со многими удивительными людьми: Чаплин, Вивьен Ли, Лоуренс Оливье... Вот я рассказываю, а вы, наверное, думаете: ох, и заливает старик... Что ж, нам в молодости тоже бывало не по себе, когда Немирович-Данченко вспоминал о встрече на открытии памятника Пушкину с дочерью Анны Керн...
Ещё он нам поведал, как в конце прошлого века был в Париже. Обычно по утрам в обществе графини Паниной он прогуливался в Тюильри, и всякий раз навстречу им попадался пожилой господин в сером сюртуке и в сером цилиндре, который всегда очень любезно раскланивался, но Панина в ответ ни разу даже не кивнула. «Почему вы не отвечаете ему на поклон?» – спросил Немирович. Панина ответила: «Я никогда ему не поклонюсь. Это Дантес...»
В этот момент я ощутил мурашки по телу... Потом перевёл разговор на совсем другую тему: мол, по-прежнему Михал Михалыч делит свою страсть между сценой и спортивной трибуной? По-прежнему яростный болельщик «Спартака»?
Отреагировал Яншин бурно:
– Терпеть не могу слова «болельщик»! Я любитель спорта, поклонник общества «Спартак», а «болеть» оставляю итальянским тиффози. Меня занимает спортивная психология. Однажды на стадионе вдруг понял: как из футболиста-одиночки не получится хорошего тренера, так и из актёра-эгоиста не выйдет настоящего режиссёра... Актёр-эгоист, футболист-одиночка – что же это такое?
Помню, Станиславский говорил: «Я верю, что вы можете сыграть эту роль гораздо ярче и сильнее – ради роли и себя. Но не делайте этого – ради всего спектакля!» Исполнитель, не способный подчиниться такому призыву, и есть одиночка...
– Вы ж ещё, – вспоминаю, – вроде, и верхом на лошади класс показывали?
– Да, был на ипподроме настоящим наездником. Семь раз участвовал в ответственных заездах: четырежды взял первое место, трижды – второе... Играл и в волейбол. Кстати, команда МХАТа однажды выиграла даже у волейболистов ленинградского «Динамо»!
У нас тогда играли Кедров, Станицын, Ершов, Добронравов, Комиссаров, Лесли и ваш покорный слуга... А вот в футбол меня не принимали – класс не тот. Зато Кедров был отличный центр-хав, Кторов сверкал в нападении, Блинников играл за Кунцево, в защите... В общем, МХАТ наш был вполне спортивным: Вербицкий – классный теннисист, Станицын – яхтсмен, директор театра Ушаков – велосипедист... Ну и Николай Николаевич Озеров, кстати,–- тоже мхатовец...
Только, пожалуйста, не подумайте, что я одним лишь спортом на досуге увлекаюсь. Отнюдь. Вот, например, немного фотографирую. Прогуляйтесь-ка по квартире: на стенах сотни снимков – от японских поваров до английской королевы...
Однажды, на юбилее вахтанговцев, мой весьма дородный собеседник вышел на сцену в коротеньких штанишках Тиль-Тиля.
Впрочем, любовь Михал Михалыча к «капустникам», розыгрышам, разным байкам была общеизвестной... Уже прощаясь с гостем из Питера, Яншин хохотнул:
– Вчера со мной приключилась история... Простите, с унитаза соскочило сиденье. Вызываю из ЖЭКа сантехника. И он, вместо того, чтобы ввернуть несчастный шуруп, начал – не спеша, даже как-то философски – объяснять, как этим самым сиденьем надо пользоваться...
Слушал я, слушал, а потом легонько так его обнял: «Милый, – говорю, – я с этой штукой знаком уже семьдесят четыре года, сам могу, кому хочешь, лекцию прочитать... Вверни шурупчик, да поскорее, а то у меня в животе подозрительно бурчит...» В общем, получилось похлеще, чем в любом «капустнике»...
#17июля
Комментарии 3