Год не два, а всё одно, лихо деньки проскочили. Новая жёнка Мите сына родила. В честь отца и назвала. И хоть охолонули бабы, хватку за своих мужиков ослабили, да не простили обид, Калерией нанесённых. И едва встал на сходе вопрос, кому лесное хозяйство поручить, выдвинули «уважаемую Калерию» на должность лесничихи. А что? Нечего и к кузькиной матери ходить, чтоб убедиться: в округе Чертиха – за фамилию, от Мити доставшуюся, так прозвали – всех знает. Кто недоброе затевает, издалека чует. Любую подлость загодя раскусывает.
Не стала Чертиха сопротивляться. Давно к начальницким должностям присматривалась, а тут – на тебе, какая удача сама в руки явилась!
Тепереча не то, что давеча. Пришла и мужикова очередь зуб на Калеху точить. Не успеет вольный лесоруб в лес шагнуть, да насечку на приглянувшейся сосёнке поставить – тут как тут Чертиха. Глазищами так зыркнет, что и душа в пятки:
– Ох, ёс твою хать, выродки лешевы! Опять на добро народное покушаетесь?..
Понурят головы лесорубы, сгребут пилы да топоры, и домой… Что с ней, бабой чертовой спорить? Сами власть в руки дали, жёнок послушались.
Долгонько маялись да всяческие нападки терпели, пока послабление негаданное не вышло.
***
Тот день, уж к вечеру ближе, Митя в загоне за домом телушку привязывал. Не волновался особо, что жёнка накануне в лесу заночевала – не в новинку при её должности. А тут и калитка скрипнула. Вышел встречать, да и застыл, как со спины-то углядел… И немудрено: слыханное ли дело – стоят у крылечка Поля с Калехой, как подружки самолучшие. Бывшая нонешнюю за талию придерживает, по плечу поглаживает, да шепчет что-то ласково, а та аж обвисла на Полиной руке, - того и гляди, упадет.
«Напилась нешто Калеха?» – Митя тряхнул головой, отгоняя виденье. Прихваченное от хлева пустое ведро выпало из его ослабевшей вдруг руки и глухо забрякало по мосткам.
– Что встал, друг дорогой? - обернулась на брякоток бывшая. - Не пьяна она!
Впервые уловил Митя в голосе Апполинарии командные нотки.
– Помоги в дом заволочь, да за врачихой на Бор беги, а я с ней, – кивнула на больную, – пока побуду. Да скажи, что срочно. Жар, мол, не понимает ничего.
Только тогда Митя на женку глянул, а вид у той… Лицо черно, платок на бок сбился, трясёт всю мелко, а в глазах – пустота.
***
Долго Калерия болела. Не сразу, но признали у ней энцефалит. О мудрёной болезни никто в деревне до сей поры не слыхал. Потому и диву давались, что за чушь медики напридумали: клещ, мол, куснул. Ну мало ли в лес хаживали, мало ли – прицепится какой, так снимешь его и дальше топаешь… И горстями, бывало, с одежды этаку мелочь стрясали, и ничего…
Стороной, видать, беда обходила. А Чертиху вот не обошла.
Долго женки перетирали, что вовремя на нее Поля, на дальнее болото за клюквой собравшаяся, набрела, а то померла бы баба и поминай, как звали. Если бы и сыскали, так дай Бог, на следующий год. По тропе той редко народ хаживал, самые смелые и то остерегались – уж больно место блудливое было. В трех деревах так закрутит, что хоть волком взвой, а деваться некуда: крик твой попутчики слышат, а толку? Покуда батька Леший не натешиться, да дорожину верную не укажет, и думать нечего домой выбраться.
А с каких таких щей лесничиху, чаще других Лешего поминавшую, туда понесло, так и не прознали никогда. Однако заметили: перестала Калеха имя его вслух-то… И особливо шпанят малолетних наставляла, да с тропы, на которую те нет-нет, да настропалятся, ворачивала: «Не место вам дальнее болото. Попадете ЕМУ, уведет, закружит, тогда на матерь не надейтесь», и батогом еще для острастки пригрозит. Не могла она после болезни без той опорки. И хотя дело свое лесное не оставила, но хватку прежнюю придержала малёха.
Спасительнице же своей при первой встрече как отрезала: «Благодарствуй. По гроб обязана буду. Только Митю не верну, не надейся. Тебе без него уж не привыкать, а мне никак теперь одной хозяйство тянуть. И поскребышек мой школу через год закончит, улетит, только его и видели».
Постояла Поля, вслед лесничихе плечами недоуменно пожала, да своим путем пошла. Коля-то, вишь, жениться собрался, так дел уйма.
***
Ладным парнем «поскрёбышек» вырос, хватким, умным – не нарадуется мать. А как иначе? В комсомольском активе значится. Всегда в первых рядах, когда помощь какая требуется. И лес не меньше неё, Калехи, любит. Ни один поход без него не обходится. И вот, забота: всегда загодя облюбованную полянку осмотрит, сушины для костерка наготовит…
Хоть и говаривала Чертиха соседям, что далекая парню дорога лежит, да душа рвалась-норовила сЫнушку рядом удержать. Но вслух – ни-ни! Не должён Митяня о потаенных материных желаниях прознать. Ему – жить, ему и решать.
А он и не догадывался. Или догадывался, но виду не подавал. Каждый раз улыбнется – тает материно сердце, рука сама тянется смоляные волосы растрепать.
Лихо ли, когда сыновья улыбка в самый нерадостный момент солнечным светом готова озарить?
И тут – на ко! Едва думка в голову, дверь сбрякала. Митяня! Скок с разбегу в дом и с порога:
– Мам, на излучину завтра классом идем!
Нахмурилась Калерия – засвербило в подреберье, холодком незнакомым обдалО, да отмахнулась – не в первый раз. Каникулы вот-вот, пусть потешится. Дом новый летом зачинать собирались, некогда с дружками будет.
***
Молодой сон крепок. В кои веки так разоспался парень, что и не слыхал, когда отец на работу отправлялся. Мать же в лес опять снарядилась. Наготовила на стол кружку молока, хлеба порезала: проснется – поест. Наставления с вечера раздала. Дверь батогом подперла, но так, чтоб выйти мог.
Проснулся Митяня, когда друзья под окнами засвистели. Соскочил, скорёхонько водой в лицо поплескал, рюкзачишко схватил, да и рванул за порог – какой завтрак, когда река зовёт.
А за порогом солнце играет, норовит под каждую пробившуюся травину забраться. Из-под руки на него глядеть – и то щуриться приходится. У завалинки мухи догонялки затеяли – сонно пока, но понятно уже, что не вернется зима. Над лужами подорожными радужки тепла добавляют.
– Айда по угору, ребя – ближе там. Да и гляньте, как мать-и-мачеха разохотилась, будто тропу нам торит, – Сашка присвистнул от нетерпения, зная, что девчата на Бору заждались.
В два счёта знакомые до соседней деревни километры отмахали. Издалека углядели: точно, девчачьи косынки в просвете меж сосен пестреют. А тут и смех самой звонкоголосой – Лины, ветерок донёс.
И вот, бодренько шагают уже все вместе к излучине. Вот парни девчатам через овражек перебраться помогают. Вот, нехотя поначалу, костерок дымком раззадорился. Вот…
– Парни-и!.. Плот в ивняке!.. – донесло эхо до ребят Митин голос. Далековато по берегу в поисках нанесенных половодьем тесин ушагал. Пока разобрались, что к чему, пока вслед поспешили, Митя уж к плоту сквозь путанку ивовых веток подобрался. Потопал по брёвнам, проверяя: надёжный, вроде. Спихнуть попытался – не даётся. Ну и прыгнул на него безо всякой задней мысли. Да едва ноги ближнего бревна коснулись, будто щёлкнуло под ним – вздрогнул плот, с места сдвинулся и поплыл, закружился в шальном потоке не успевшей встать в берега реки.
– Митька-а-а!!!..
Мигом поняли деревенские, какая беда нежданно свалилась – ни им к воде подобраться – ива весь берег заполонила, ни шеста у друга – плотом управлять. А тот стоит в полный рост, и улыбка растерянно на лице застыла.
– Он же плавать не умеет, – шепнул кто-то. Слова ожгли, растеклись морозным холодом. – Что делать, ребята?!..
– Погоди ты! Не паникуй! – Сашка отмахнулся в ответ, и не отрывая взгляда от плота, закричал:
– Митя-я!.. Сади-ись!.. Митька-а!!!..
Отчаянно размахивая руками, не сговариваясь, помчались ребята по тропе вдоль реки, пытаясь опередить плот, дать товарищу понять, что не бросят.
– Держись, Митька-а!!!..
Нет, не слышал Митя этого. Солнце слепило ярче прежнего, от серебряной ряби плыло в глазах, кружились вместе с плотом берег, дома на той стороне, редкие облачка… Глаза матери… Руки ее – к нему протянутые. Уже теряя сознание, шагнул он к этим рукам, почувствовал, что обносит, и ухнул в воду…
***
Неделю искали Митю. У того же места нашли, откуда на плот прыгал – под коренья берегового кустарника заволокло. А когда подняли разбухшее тело, совсем Калерии спокоя не стало. Зверем металась по своей избе, ни мужа, ни кого другого к себе не подпуская.
– Говорёно было, не зови тем именем, которо возле тебя водится – не заживётся второе, – шушукались старухи. – Ан, нет, не послушалась.
– Не приведи Господь эку беду никому, – качали головами бабы помоложе.
Хоронили парнЯ всей деревней. И городских немало пришло – любимцем Митя и среди одноклассников, и среди учителей был. В закрытом гробу до кладбища везли, а путь не близок – пятнадцать километров, да на другую сторону реки, да через два переезда. Не захотела Калерия сыну на деревенском, ближнем, последний приют дать.
«Не лежать вам с ним рядом. Никогда», – тем, чью надуманную вину весь остаток жизни простить не смогла, бросила.
***
Ранним утром другого после похорон дня за глухим забором приземистой избы раздались тяжелые удары. Звук эхом разносился по дворам, отзываясь набатом в полупустых дровениках, тонул в остатках прошлогоднего сена на сеновалах. Вкладывая в каждый удар неутихающую боль, Митя с Калерией наглухо заколачивали окна.
К вечеру обесцветился дом, еще более осел, будто окончательно в землю врос. Одним оконцем, кухонным, – тем, что на мостовую да на калитку выходило, – остался на свет глядеть. Да до него ли свету – надёжно высокий забор затравленный оконный взгляд от любопытных лучей укрыл.
Книжки же Митянины – много читал он, много их и накуплено было, одёжку его, что поновей, Калерия вскоре деревенским раздала – в память о сыне.
А может, бабы говаривали, чтоб самой душу не травить – кто про то сведает?
Автор Наталья Дедова
Комментарии 6