Сергей Клычков (1889 - 1940)
...Однажды, когда я был рефлексивно-несуразным курсантом, нас вели окраинной дорогой, потом – через вечереющий городок в баню. И августовский закат был заслонён набухшими облаками, в чьих сиреневых недрах вдруг прорезалась короткая золотая черта, ставшая потом «фелукой» в моих старых стихах. Но видение это так и отзывалось с той поры тоской недовоплощённого, пока я вот сейчас не напал на тот же образ, отражённый, как это нередко случается, уже не живущим, в каких-то непрожитых мной временах.
Над полем туманит, туманит,
В тумане мигает грудок,
А за лесом гаснет и манит
Меж туч заревой городок.
Живо, просто, неповторимо. Но труднее всего писать именно «простые» стихи, как, впрочем, и говорить о «просто» написанных стихах. На Западе мне скоро бросилась в глаза неслучайная тяга критиков-славистов к опосредованной поэзии. Ведь понятно: когда Гомер, допустим, или Нотр-Дам фигурируют, есть за что зацепиться. Но что можно сегодня написать, скажем, о Блоке? Это же надо прямо о жизни, смерти, душе, о гаэтановской Радости-Страданье. А в наши дни это больше не модно, да и неловко как-то критикам: выглядит не очень научно и вообще эти романтики-иллюзионисты... С ними надо поосторожнее (как научились семиотики говорить безлично о самом сокровенном). Поэтому и исследуют, обмозговывают обычно тупиковые «Двенадцать», с их событийностью и близорукими реалиями, и поэтому с упоением муссируют обывательскую околесицу Любови Дмитриевны.
В поэзию Сергея Клычкова перекочевали из деревенских поверий и афанасьевских сказок вышедшие теперь «из употребления» Лада, Бова, инок, колдунок, Лель, Дубравна. Но эта призрачная вереница – невеликое подспорье критику, поскольку и без них ясно, что у поэта не наберётся и двух-трёх перекликающихся тем. Это всегда одно и то же: лес, заря, облака, дом – это неизменно родная земля, откуда «ушли медведи и подались лоси», где «теперь столбы шагают из болота, неся в руках стальные провода», – земля, с которой неумолимо сходят черты почившей в сердце и веках Руси. Поэты, оплакавшие «отчалившую Русь» (поэты т.н. ново-крестьянского направления) – ранний Есенин, Николай Клюев, Сергей Клычков, Павел Орешин, Павел Васильев – расплатились за это с «победившим классом» одним и тем же – своей «буколической» головой. Ведь не успей Есенин продеть свою в петлю, подоспел бы и его черёд платить.
Сергей Клычков не хватает звёзд с неба, но подбирает их на земле, подарившей ему сокрушённую и в то же время иночески ясную душу.
Помолюсь заревому туману,
Поклонюсь до земли землякам,
По пути к плотогонам пристану,
К понизовым лихим рыбакам...
Так шёл он по земле, всё более в неё влюбляясь, проникаясь ею до заповедных глубин, не зная препоны между собой, бессмертной природой и Богом. Ничто земное – ни любовь, ни лихолетье – не заслоняет от него «ту же Русь без конца и без края и над нею дымок голубой», но, наоборот, даже «за трудом и за чёрным куском» он только очищается для встречи с обозримою сердцем и оком вечностью, ведя несуетную речь со всегдашней нежностью и достоинством.
Звезда, горящая, как свечка,
Пред светлым призраком зари!
Прощай, родимое крылечко,
И ты, колечко на двери! –
И брови, дрогнувшие мукой,
И очи, скрывшие печаль, –
Растай, душа, перед разлукой
В родную ширь, в родную даль!..
«Надела платье белое из шёлка И под руку ушла с другим. Я перекинул за плечи кошёлку И потонул в повечеровый дым». Вот от поэта ушла любимая, но даже эту утрату он силится растворить в искупительном свете:
У матери – у придорожной ивы,
Прильнув к сухим ногам корней,
Я задремлю, уж тем одним счастливый,
Что в мире не было души верней.
Иными станут шорохи и звуки,
И спутаются с листьями слова,
И склонит облако сквозные рукава,
И словно не было и нет разлуки.
(Замечу в скобках, до чего трудно удержаться от цитирования – до того это цельные, освежающие своим дыханием стихи). Ранние вещи Клычкова (книги «Песни», Потаённый сад», «Дубрава») как бы написаны по чёрному лаку и белой эмали. С «Домашних песен» (1923) наступает некий перелом – несомненное отражение «преобразования» деревни молодой наглеющей властью. Впервые поэт слышит «в далях, в высях журавлиный оклик: берегись!». Это первое веянье смерти – одна из «домашних песен», эхо которой уже не покинет омрачённой клычковской лирики:
Край родной мой (всё, как было!)
Так же ясен, дик и прост, –
Только лишние могилы
Сгорбили погост.
Кресты и могилы населяют теперь мир того, кто был, «как цветок, душою прост», чей взгляд уже навеки обёрнут назад, где «сквозь туман синеют сёла, пылает призрачная Русь». Среди «Домашних песен» – один из неоромантических шедевров клычковского лиризма – стихотворение «В тумане хижина моя...»
Следует отметить, что словарь Клычкова в меру фольклоризирован, и это выгодно отличает его от несколько тяжеловесной архаичности клюевского стиля или избыточной, чуть нарочитой узорчатости ранних есенинских стихов.
По духу же своей поэзии Клычков, с одной стороны, как бы по-крестьянски степеннее безудержного, упоительного и упоённого безоглядным угаром самоуничтожения Есенина, и, с другой – воздушнее и отрешённее словесной лепки, резьбы и росписи Клюева. Одно из кардинальных свойств поэта отмечено во вступительной статье А. М. (так подписано присланное из России предисловие) к парижскому изданию «Стихотворений» («YMCA-Press», 1985) : «В русской поэзии Клычкову нет равных в умении внушать особого рода интимно-отшельнические настроения: не медитативно-созерцательные, от книжного источника, а какие-то первозданно-поэтические, очень цельные в своей бесхитростности». А в будоражащем, внутренне сумбурном, исполненном слепого мальчишеского энтузиазма первого послереволюционного года трактате Есенина «Ключи Марии» говорится об «истинно прекрасном народном поэте»: «Он первый увидел, что земля поехала, он видит, что эта предзорняя конница увозит её к новым берегам, он видит, что берёзки, сидящие в телеге земли, прощаются с нашей старой орбитой, старым воздухом и старыми тучами. Да, мы едем...» и т.д. К несчастью, скоро выяснилось, что, как говорится, уже приехали и что на «новых берегах» обоим поэтам придётся проститься не только с «Русью уходящей», но и с жизнью.
Книга «Талисман» – оплакивание юности, след душевного раскола, выраженного прежде всего трагическим неприятием враждебной и постепенно одолевающей нови. В центральном, потрясающем интонационными переливами монологе «Если б жил я теперь не за Пресней...» (чуть напоминающем русские городские романсы) поэт задаётся вопросом: «Аль уйти и ни с кем не проститься, Оглянуться с пути и простить?»
Из названия последней книги поэта – «В гостях у журавлей» (1930) – становится ясно, что все дольние пути ему уже заказаны. Ей можно было бы дать старинный подзаголовок «Песни и пляски смерти». Первое движение – оборониться, заговорить. И он прикидывает на потустороннюю гостью личину крестьянского, доброхотного, старосветски-умиротворённого преставления: «...Тогда, избыв судьбу, как все, не в диво встретить смерть под вечер, Как жницу в молодом овсе С серпом, закинутым на плечи». Однако эта маска спадает, следует признание: «Моя душа дошла до исступления У жизни в яростном плену...» И вот он уже сам из «ночи безголосой» собирается в неблизкий путь, торопит себя: «Скоро я в заплотинное царство, Никому не сказавшись, уйду...» Наступают томительные кануны, знакомая по стольким страшным примерам медленная агония того, кто «устал от хулы коварства Головой колотиться в бреду...»
Поэт мучительно сознаёт, что «ещё не промолвлено слово», но вместе с тем ему открывается, что слово – завет, и слово – высокая месть, что слово есть его земная награда. Обречённый, вместе с жизнью он всё полнее утрачивает дар, ощущая себя «в глухой и безголосой тьме». Попытки вымученного веселья (стихотворение «Любовь – неразумный ребёнок...» и др.) обнаруживают свою фальшь и несостоятельность. Многие стихи этого периода напрочь лишены обаятельной клычковской непосредственности, доверительности тона. Сокровищница образов скудеет, выявляя порой странную неумелость, поддельную бравурность. Поэт печётся уже о своём даре, что сразу выдаёт его сомнения в этой области, и оживает лишь обращаясь к безответному своему божеству – природе. Но уходит в небытие и его священнодейственный, его живительный лес:
Мне люди говорят, что ширь и даль
За лесом сердцу и глазам открылась,
А мне до слёз лесной опушки жаль,
Куда ходил я, как дьячок, на клирос!
Внутренне готовясь к смерти, Клычков, как Маяковский, открещивается от горького соблазна в стихах, посвящённых самоубийству Есенина («Всегда найдётся место Для всех нас на погосте...»). Изверившийся, исстрадавшийся, затравленный человек, Сергей Клычков коснеющим языком заговаривает смерть у своего порога:
Не гадай о светлом чуде.
Воскресения не будет!
Ночь пришла: померкнул свет.
Мир исчезнул, мира нет.
...................................................
Разве ты не слышишь воя?
Слава Богу, что нас двое!
В этот тёмный страшный час
Слава Богу – двое нас!
Слава Богу, слава Богу,
Двое, двое нас с тобою.
Я – с дубинкой у порога,
Ты – с лампадой голубою.
Душераздирающий реквием по себе, по своему возлюбленному миру и певучей душе – знаменитое стихотворение «Впереди одна тревога...», любимое, как известно, Ахматовой и Мандельштамом. Последние, неизданные стихи Клычкова – щемящее сердце самоотпевание, в котором, однако, пробивается искра прощения, благости, веры: «Вечно лишь души сиянье, Заглянувшей в мрак и тьму».
Так отгорела в русской поэзии пленительная сказка Сергея Клычкова – зачарованного и смятого бытиём поэта, этого последнего Леля, чья душа привораживает и сегодня своим заветным следом, подобным короткой золотой черте в сиреневых недрах заката.
АЛЕКСАНДР РАДАШКЕВИЧ
«Русская мысль» (Париж), № 3590, 11 октября 1985
Комментарии 1
03 октября Родился Сергей Есенин.
СЕРГЕЮ ЕСЕНИНУ
“…напылили кругом, накопытили
И пропали под дьявольский свист…”
...................................................( Сергей Есенин)
Ветер окна и двери царапал,
Ночь дыханьем зимы торопил,
Вечер сумрак ночи сосватал
И с Дождём его, в мраке, пропил…
…приговор привели в Англетере
полулюди - полузвери:
К высшей мере!. К высшей мере!
…Кто-то вежливо мылил верёвку,
Имя щедро купали в грязи,
Обещали сгноить в Тигулёвке –
Тигулёвок полно на Руси.
Клеветой подголоски топтали,
И готов был смертельный удар,
Черти тройку тебе запрягали,
Ангел смерти
в уста целовал.
Прокатили на этой тройке –
Покатили
по всей стране
и свезли на больничную койку
задыхаться в бредовом огне.
“…напылили кругом, накопытили
И пропали под дьявольский свист…”
Отвернулись тогда небожители,
И ты первый с тех пор атеист.
По притонам развеяли славу,
Душу продали
кабакам,
чтоб шаталась она
шалавой,
пьяной девкой по пьяным рукам.
Сын кулацкий!
Гуляка, мол, пьяница!...ЕщёВладимир Хохлов
03 октября Родился Сергей Есенин.
СЕРГЕЮ ЕСЕНИНУ
“…напылили кругом, накопытили
И пропали под дьявольский свист…”
...................................................( Сергей Есенин)
Ветер окна и двери царапал,
Ночь дыханьем зимы торопил,
Вечер сумрак ночи сосватал
И с Дождём его, в мраке, пропил…
…приговор привели в Англетере
полулюди - полузвери:
К высшей мере!. К высшей мере!
…Кто-то вежливо мылил верёвку,
Имя щедро купали в грязи,
Обещали сгноить в Тигулёвке –
Тигулёвок полно на Руси.
Клеветой подголоски топтали,
И готов был смертельный удар,
Черти тройку тебе запрягали,
Ангел смерти
в уста целовал.
Прокатили на этой тройке –
Покатили
по всей стране
и свезли на больничную койку
задыхаться в бредовом огне.
“…напылили кругом, накопытили
И пропали под дьявольский свист…”
Отвернулись тогда небожители,
И ты первый с тех пор атеист.
По притонам развеяли славу,
Душу продали
кабакам,
чтоб шаталась она
шалавой,
пьяной девкой по пьяным рукам.
Сын кулацкий!
Гуляка, мол, пьяница!.
И пропащая голова.
…только каждое сердце тянется
по живые, до слёз, слова.
Ты своё отгоревал, отплакал…
Ветер всхлипывал берёзовой листвою,
Дождь янтарным светом моросил и капал,
Коченела Осень золотой золою…
Х Х Х Владимир Ильич ХОХЛОВ (Москва)