Голод
Елена Черкашина
Вспоминаю случай из своего далекого детства. Случай, перевернувший всю мою жизнь.
Мы были деревенскими, и когда начался голод, мать не стала ждать, пока все ее дети погибнут, а снарядила нас, старшеньких, в город.
- Идите, детки, идите, может, и прокормитесь. Что подадут, что попросите. А тут – совсем худо.
- Мам, а ночевать-то где? – спросил я.
- В подвалах ищите, в конюшнях, а лучше – к Храму Божьему держитесь поближе.
Прощание было коротким. Старый армяк на мне, сестренке мать дала свой платок. И – пошли. Мне в ту пору исполнилось двенадцать, а Маше – семь лет.
Город ошеломил нас: крики, суета, всюду движение. Но стоило свернуть с главной улицы, и становилось тихо, как в деревне. Я не боялся, а сестренка пугалась, все норовила спрятаться мне в бок, пищала: «Саш, а мож, вернемся? Мамка дома…» Мамка-то дома, да только не ждет. С ней четверо остались.
Я внимательно оглядывал подворотни. Подвалы закрыты, конюшни и подавно. Тогда я поднял голову и стал смотреть вверх. Немного погодя увидел, как заблестели верхушки куполов. Туда и потянулись.
Городской храм – не чета деревенскому. Высокие ступени, белокаменный. Я заробел. Как подойти, как просить? Поодаль, ближе к воротам, стояли нищие: все больше калеки, старички и старушки. Но я не смел стать рядом, мне что-то мешало, внезапно стало душно и тяжело. Из открытых дверей поодиночке выходили люди. День был будничный, обедня, по всему, давно кончилась. Я вошел, покружил, посмотрел на горящие свечи, полюбовался резными воротами алтаря. Тихо, спокойно. Но что же делать? – мучил меня вопрос. Вышел из храма. Сестренка ждала меня на ступеньках. Она хотела есть, но молчала, надеялась на меня. Мимо прошла хорошо одетая женщина. Я проводил ее взглядом – и вдруг бросился к ней, горячо умоляя: «Матушка, матушка, возьмите меня в работники, я все умею! Я – деревенский, сильный. Воду носить, дрова колоть, и за лошадьми…» Но женщина заторопилась прочь, оглядываясь на меня чуть ли не в ужасе. Однако я не огорчился, наоборот, обрадовался, потому что, как мне казалось, нашел решение. Наниматься в работники – это привычно: мать всегда нас посылала по деревне, людям помогать. Нас и накормят, и, бывало, заплатят.
Только тут меня никто не знал. Я кидался к одному, к другому – все спешили мимо, оглядываясь подозрительно, с опаской. Время шло. Сестренка жалась в платок. Нищие познакомились с нами, стали ее учить: «Ты ручку-то протяни, протяни, не бойся». Она вытянула руку. Пальцы посинели от страха и напряжения. Глаза с мольбой смотрели на меня: «Саш!» Мне стало не по себе…
Сырая осень загнала солнце за тучи, потянуло ветром. Ни еды, ни ночлега. Ей что-то подали, мелкую монету, и я тут же спрятал ее глубже в карман, чтоб не потерять. К вечеру мы совсем отчаялись. Нищие разбрелись, кто куда, храм закрыли. Оказавшись за оградой, я почувствовал, что надеяться не на что, взял сестру за руку и пошел. Купить что-либо на монетку оказалось невозможно: слишком мелкая. Остановился и огляделся вокруг. Окна светились теплым сиянием огоньков. Столько еды, тепла! Ладошка сестры окоченела от холода. Мы забились в какой-то угол между домами, где ветер не так донимал, я натаскал соломы, разбросанной по переулкам, обнял ее покрепче. Зажмурился, а перед глазами – дом. Дрова еще оставались, и мать топила, и даже когда голодно, всегда находилось место между младшими братьями и сестрами, чтобы согреться и уснуть. Вернуться? Но ее глаза… С ней четверо остались. Я самый старший, а значит, ел больше всех…
Через три-четыре дня стало понятно, что нам не выжить, не прокормиться. Подавали так мало, что едва хватало на маленькую лепешку, пару яблок. Сестра ослабла и уже не могла стоять, она сидела на ступеньках, склонив голову на плечо, и все время молчала. Ночевали мы за храмом, в кустах, прижавшись к стене: берегли силы.
…Той ночью поднялся ветер и выгнал нас из нашего убежища. Взяв сестру на руки, я перенес ее ближе к дверям: здесь было тихо. И задремал. Внезапно дверь храма распахнулась, из нее вышла Женщина. Я даже не понял, почему проснулся. Просто открыл глаза и увидел Её: невысокого роста, одета в глухое монашеское одеяние, на голове плат. Подойдя к нам, склонилась и глянула мне в лицо. Я похолодел. Вдруг Она открыла уста и тихо сказала: «Что ж ты не молишься? Проси Сына Моего!» Затем повернулась и скрылась внутри.
Церковь открыта! – осенило меня. В один миг я очутился у двери. Та была заперта, и большой замок висел так, как сторож оставил его. Я долго дрожал, пытаясь унять страх, и жался ближе к сестре. Пока вдруг слова не ожили в моей памяти: «Что ж ты не молишься? Проси Сына Моего…» Какого Сына?!
Едва я дождался утра. Церковный сторож не спеша открывал дверь, а я стоял рядом, подпрыгивая от нетерпения. Вошел, рысцой обежал храм, заглянул в каждый угол: Женщины не было. И вот, в тот момент, когда я стоял, озадаченный, на меня с большой, во весь рост иконы глянула Богородица. Столько раз я смотрел на этот чистый Лик, но только сегодня увидел глаза. Это были те же глаза, и выражение то же! Долго я вглядывался. И, чем больше смотрел, тем отчетливее, звонче стучало сердце: Она! Её Лик! Мой детский разум не мог понять: как, почему. Я просто смотрел и видел ту же мягкую линию губ, ту же ласку, когда Она сказала: «Проси Сына Моего!» Огляделся, поискал глазами батюшку. Рассказать? И смутился: да кто ж мне поверит?
И тогда повернулся к Сыну. Молиться я не умел. Когда жив был отец, он всегда серьезно, неторопливо читал перед едой «Отче наш», и мы все негромко повторяли. Но отец умер, и в доме не молились. Я зашел за колонну, сосредоточился. «Отче наш, Иже еси на небесех, - начал тихонько, - да святится имя Твое…» Молитва лилась легко, схваченная раз и навсегда прочной детской памятью, но что означали эти слова – я не понимал. Закончил, перевел дух, и вдруг просто поднял голову, глянул Ему в лицо – и горячо, горячо зашептал. Я рассказал Ему все: и про голод, и про мамку, и про то, что она не виновата, ведь нас шестеро в семье, а отца уже давно нет, и лошадь продали, потому что некому пахать. И про сестру, которая там, за дверями, милостыню просит, только не дают, а если и дают, то так мало… Чего только я не наговорил в тот первый раз! Он слушал меня, глядя спокойными, глубокими глазами. А я весь вспотел, несколько раз утирал набегающие слезы, но плакать не хотел, а просто все говорил и говорил. И когда закончил, как-то неловко опустился на колени и прижался лбом к холодной стене. Растревоженная душа моя болела, но в нее уже вселилось что-то новое, неизведанное ранее: покой, чувство защищенности. Я не ожидал, что сию минуту в моей жизни что-то изменится, просто не думал об этом, но успокоился, потому что попросил…
Времени прошло немало. Когда я вернулся к сестре, она стояла, плотно зажав конец платка в кулаке. Так я научил: подадут что – прячь в платок и держи крепко, пока мне не отдашь. Маленькая, еще потеряет… Она раскрыла ладонь, и я глазам своим не поверил… На темной ткани сияла чистая серебряная монета! У меня едва ноги не подкосились. Голод, только что пережитое волнение сделали меня слабым, и я упал на ступени. Отдышался, унял дрожь. Потом резко поднялся и побежал в лавку.
Лавочник подал мне белую булку и целую горсть мелкой монеты: сдачу. Сестре я купил леденец.
А потом все потекло. Люди привыкли ко мне и звали помочь по хозяйству, давали маленькие поручения. Сестренка просила, а я – целый день то туда, то сюда. Ощущение было такое, будто Кто-то сильный вмешался в нашу судьбу. Ничего не выдумываю, я это видел! Едва начиналось утро, и открывали храм, я входил, прятался за колонны и молился. Не просил – умолял! Благодарил, рассказывал, сколько заработал, и что нас уже несколько раз звали ночевать добрые люди, и многое другое. Изливал свою радость – и убегал.
Уже глубокой осенью знакомая барыня взяла меня в услужение, в свой дом. А Машу в приют устроила. Ей там платьишко дали, шубейку теплую. А я и вовсе почти в новом ходил. Хозяйка приказала меня и одеть, и обуть. «Я когда увидела, Саша, как ты молишься, - сказала она мне много времени спустя, - то сразу поняла: такой человек ни обманывать, ни воровать не станет». Так и жил у нее. Старался, как мог, с утра до вечера то по поручениям, то по дому. Мы, деревенские, к работе привычные. Даже не уставал.
А когда настала весна, отпросился у барыни на три дня и поехал домой. Нашел на рынке мужиков из наших мест, заплатил. Погрузил на телегу мешок картошки, муки. Когда добрался, оказалось, мать похоронила двух младшеньких, сестренку и брата. Она долго меня обнимала, просила прощения. «Мам, ну, ты что…» - отнекивался я басом. А когда все уснули, рассказал ей про ту Женщину из храма. Она опять заплакала, потом встала на лавку, взяла из красного угла икону Божьей Матери и поцеловала.
© Copyright: Елена Черкашина, 2014
Свидетельство о публикации №214020601503
Художник Павел Чистяков,«Нищие дети».
Комментарии 4
- Мама! Ни за шо не отгадаете. Это селедка.
- Шо селёдка? Ты мацал селёдку?
- Почему мацал? Чистил!
- Хто чистил? Ты?
- Ну! Ваша Циля сказала, шо если я хочу форшмак, то сам себе и делай. Вот! Она ж не любит чистить селёдку.....
- Шо значит " ваша Циля"..... Она и твоя тоже...
- Так...ваша дочь, моя жена..... Ваша она была раньше, чем стала моей....
- Моня! Не отвлекайся. И шо с селёдкой?
- Ну шо! Почистил. Отрезал все лишнее, выкинул внутренности. Икру отложил, а молоки оставил. Покрутил через мясорубку....два раза....
- Шо то я не поняла, как это в селедке и молоки и икра?
- Так селедочки было две штучки. Шо вы миня перебиваете. Вот возьмите лучше почистите яблочко. Шо вы так толсто шкурку режете.... по- тоньше... Мама! Не ешьте кожуру,а то забьете себе кишечник, отвечай потом за вас, как за здоровую.
- Моня! А шо это ты раскомандовался? Вдруг.
- А у нас кто на кухне, тот и командир. Лук чистить будет...Ещё- Это шо ж такого надо было мацать своими руками, шобы мыть их пол- часа?
- Мама! Ни за шо не отгадаете. Это селедка.
- Шо селёдка? Ты мацал селёдку?
- Почему мацал? Чистил!
- Хто чистил? Ты?
- Ну! Ваша Циля сказала, шо если я хочу форшмак, то сам себе и делай. Вот! Она ж не любит чистить селёдку.....
- Шо значит " ваша Циля"..... Она и твоя тоже...
- Так...ваша дочь, моя жена..... Ваша она была раньше, чем стала моей....
- Моня! Не отвлекайся. И шо с селёдкой?
- Ну шо! Почистил. Отрезал все лишнее, выкинул внутренности. Икру отложил, а молоки оставил. Покрутил через мясорубку....два раза....
- Шо то я не поняла, как это в селедке и молоки и икра?
- Так селедочки было две штучки. Шо вы миня перебиваете. Вот возьмите лучше почистите яблочко. Шо вы так толсто шкурку режете.... по- тоньше... Мама! Не ешьте кожуру,а то забьете себе кишечник, отвечай потом за вас, как за здоровую.
- Моня! А шо это ты раскомандовался? Вдруг.
- А у нас кто на кухне, тот и командир. Лук чистить будете или где? Ойц, давайте я сам, а то ваши слезы мине будут дорого стоить....
- Моня! А и де ты так научился работать ножичком? Прямо музыка сердца...
- Жизнь научила, мама....жизнь. Так.....перемешаем, чуток перчика... маслице... Вам на черный хлеб или на белый?
- Щас я попробую.....мммм.....мне , пожалуй, в пиалушечку и ложечку.....не, не десертную, лучше столовую. Цимес! Самое оно...
- Мама! Может под удовольствие, пока Цилечка смотрит свой сериал, тяпнем по 50 ..? А?
- Монечка, под такой форшмак не грех и соточку тяпнуть. Наливай. Монечка! Вот за шо я тебя люблю.....за то шо ты, если хочешь покушать......никада в одиночку не пьешь, тока с мамой
© Марина Гарник
-ГрЫша, ты глянь кого там привёл твой шлымазл!
- Таки этот шлымазл, между прочим, и твой сын!
- Нет, я тебя умоляю…. Когда он вытворяет такое, так он вылитый ты!
Во двор входил рослый Борик, студент-математик, а за руку он вёл
тонюсенькую и прозрачную девушку, в очках и с челкой до самых глаз.
Девушка оленёнок, с огромными шоколадными глазами крепко держалась за большую Боренькину руку.
- Не, ты глянь как ухватилась… Оно ж и понятно, ветер подует и Это
унесёт на раз! Ни формы спереди, ни богатства сзади….
- Папа -мама, познакомьтесь, это Регина….
- Ой, детонька, и где ж тебя так рОстили?!
- Здрасьте, тетя Галя и дядя Гриша.
И не переживайте ви так за мой тухес, может я таки могу принести нахес?!….
Гостья подбоченилась и приняла боевую стойку. Сразу было видно, что к подобным перепалкам она привычна, и даже получает от них удовольствие.
Боже упаси, она нисколечко не хамила, она весело взирала на
Боренькиных родителей из-под длинной челки...ЕщёЭто нам ещё одно напоминание о человечности...
-ГрЫша, ты глянь кого там привёл твой шлымазл!
- Таки этот шлымазл, между прочим, и твой сын!
- Нет, я тебя умоляю…. Когда он вытворяет такое, так он вылитый ты!
Во двор входил рослый Борик, студент-математик, а за руку он вёл
тонюсенькую и прозрачную девушку, в очках и с челкой до самых глаз.
Девушка оленёнок, с огромными шоколадными глазами крепко держалась за большую Боренькину руку.
- Не, ты глянь как ухватилась… Оно ж и понятно, ветер подует и Это
унесёт на раз! Ни формы спереди, ни богатства сзади….
- Папа -мама, познакомьтесь, это Регина….
- Ой, детонька, и где ж тебя так рОстили?!
- Здрасьте, тетя Галя и дядя Гриша.
И не переживайте ви так за мой тухес, может я таки могу принести нахес?!….
Гостья подбоченилась и приняла боевую стойку. Сразу было видно, что к подобным перепалкам она привычна, и даже получает от них удовольствие.
Боже упаси, она нисколечко не хамила, она весело взирала на
Боренькиных родителей из-под длинной челки.
- Не, ты глянь, она ещё и языкастая… - Недоверчиво и уважительно
пропела Галя. И уже тихо и себе под нос - Ну слава богу, дождалась.
- Ну заходи до двору, а шо, може ты ещё и готовить умеешь?
- Так руки вроде ж есть…. - Будущая невестка уже закатывала рукава и
основательно усаживалась у тазика с картошкой. Счастливый Боря сиял,
как тот медный самовар, что уже третий год стоял в окне у тети Песи.
Он был обсолютно уверен, что Реночка очень понравится родителям. И он таки не ошибся.
Регина родилась в холодных краях. И детство у неё было тяжелое и очень
голодное. Репрессированные родители прибыли туда не по своей воле, но Одессу они привезли в себе. Юмор и неповторимый колорит Реночкины родители гордо хранили , как красноармеец пролетарское красное знамя.
Изможденные и, казалось бы, выброшенные из общей жизни люди создавали жизнь там, где находились сами. Они просто не умели и жить и говорить по-другому. У них отняли все, и даже их честное имя, но юмор и тонкий ум отнять у них было невозможно. До самой последней минуты они оставались ироничными и светлыми людьми. Вернуться же в любимый город смогла только их девочка.
- Я дико извиняюсь, но хочется спросить - шо мы будем всю эту
картошечку жарить?! Или может все-таки сварим?!
Регина споро очищала второе ведро картошки.
- Не, ну если ви думаете, шо у нас тут кушают на ужин одну картошку,
так это ви сильно ошибаетесь… - подал голос счастливый отец шлимазла
Бори. Он давно уже наблюдал, стоя за спиной гостьи, как она молниеносно снимала с крупных базарных картофелин тонкую стружку и
аккуратно складывала всю эту красоту в тазик с чистой водой. Гриша
подмигивал жене, довольно покрякивал и подкладывал Регине все новые картошки, до того ему нравилось смотреть на ее ловкие пальцы.
- Оно может, конечно, вы и правы, и кушают тут что-то ещё, - Регина
сдула мешавшую челку - но судя по количеству, ужинать будет вся улица.
Или я ошибаюсь?!
Она озорно подмигнула Грише через плечо.
- Ой, шо там осталось от той улицы, видели бы вы нас до войны… Какие были люди!
Молодежь подняла головы и огляделась по сторонам.
Это был очень старый одесский двор. Высоко в небе плескалось
бескрайнее чистое небо, его расчерчивали на острые треугольники
беспокойные белые голуби. Кружевные переходы веранд и лестниц подпирали старые комнаты. Галлереи разношерстных пристроек делали двор похожим на настоящий Вавилон. Окна и двери были открыты свежему воздуху да и людскому взору, из некоторых парусами пузырились чистые тюлевые занавески. Тазы, детские санки на зиму, патефон, горшки и коляски - вся эта рухлядь украшала веранды и стены, рассказывая удивительные бесконечные истории этого двора. Жизнь сообща. Жизнь нараспашку.
- Тетя Песя, перестаньте мучать кошку, она умрет от вашей любви
раньше, чем успеет состариться!
- Дядя Иржик, шо там у нас с часами?! Ми их когда-нибудь починим или
станем держать на стене для красоты?!
- Нет, ну нельзя же так издеваться над людЯми... Феня Адольфовна, ваши
захлебываемся слюнями….
- Мая, пока ты доваришь своё сатЭ, наступит уже зима, а кушать надо сегодня!….
Дородная и красивая Галя, как настоящий капитан на шхуне, командовала всем двором. Ее острый намётанный глаз не пропускал ни малейшей детали, она, как минёр на поле, беспрестанно держала всех обитателей в поле зрения. Одной рукой она жарила свежую плотву, которую Гриша добыл на Привозе, другой мешала борщ в огроменной кастрюле, больше похожей на выворку. Некоторые ей отвечали, нежно орали подколки и прибаутки в
ответ, а многие просто любовно улыбались.
К ужину начиналось настоящее театральное действо. Из всех комнат,
углов и проходов вниз стекались люди. Они чинно рассаживались за
огромным столом, его соорудили прямо посреди двора. Двойной же
праздник, во первых Шаббат - встреча субботы, и во-вторых Галин Боря
привёл таки на показать свою кралю. А это, знаете ли, происходит не
каждый день. Соседи спускались со своей снедью и та...Ещёкотлеты пахнут и уже совершенно не можно дышать! Мы ж тут
захлебываемся слюнями….
- Мая, пока ты доваришь своё сатЭ, наступит уже зима, а кушать надо сегодня!….
Дородная и красивая Галя, как настоящий капитан на шхуне, командовала всем двором. Ее острый намётанный глаз не пропускал ни малейшей детали, она, как минёр на поле, беспрестанно держала всех обитателей в поле зрения. Одной рукой она жарила свежую плотву, которую Гриша добыл на Привозе, другой мешала борщ в огроменной кастрюле, больше похожей на выворку. Некоторые ей отвечали, нежно орали подколки и прибаутки в
ответ, а многие просто любовно улыбались.
К ужину начиналось настоящее театральное действо. Из всех комнат,
углов и проходов вниз стекались люди. Они чинно рассаживались за
огромным столом, его соорудили прямо посреди двора. Двойной же
праздник, во первых Шаббат - встреча субботы, и во-вторых Галин Боря
привёл таки на показать свою кралю. А это, знаете ли, происходит не
каждый день. Соседи спускались со своей снедью и тарелками, вынося из
домов все самое лучшее, и каждый нёс с собой дополнительные стулья.
Люди сидели очень странно, как бы все вместе, но между ними, здесь и
там, злыми проплешинами, оставались пустые места. Регина прижалась к Борису и молча наблюдала этот ритуал.
- А почему так сидят?! Это ж столько людей ещё должны прийти? -
округлила и без того огромные глаза гостья.
- А тут, Региночка, должны быть ещё люди… Но их почему-то нету….
Совсем. - Гриша странно смотрел вбок, глаза его наполнились слезами.
Он родился и вырос в этом дворе, здесь гонял голубей и здесь впервые
закурил. Его нянчила тетя Ева, Давид Моисеевич пытался обучить музыке,
а доктора Бирштейны кормили манной кашей на базарном молоке.
Ривку и Лазаря Бирштейн повесили за помощь подпольщикам на большой
площади в самые первые дни. Рядом с Галей и Гришей, по левую руку на
пустом месте за столом сиротливо жались друг к другу старые венские
стулья из их приемной.
Тетя Песя, по-прежнему прямо глядя перед собой и чуть улыбаясь, мерно
качала головой и гладила рыжую кошку. Всю ее семью румыны расстреляли и сбросили в ров. А сама Песя пряталась в лесу, ее посылали менять продукты. И грузовики и расстрелы она видела своими глазами. И горящие амбары с людьми. Впав в ступор после всех ужасов, она пешком пошла в город, в свой родной двор, не понимая, что именно оттуда немцы их и забрали. Галя нашла ее по дороге, как и нескольких других, долго
прятала в подвалах доходного дома у Оперного театра. Рядом с тетей Песей у стола были аккуратно расставлены пустые табуреты.
Здоровенный Веня, в вечной тельняшке, вернулся с войны с тяжелой контузией. Его вынесла на руках санитарка Маечка, она же его и
выходила. Он привёз ее в Одессу, знакомить с многочисленной роднёй. Но дома их уже никто не ждал. Всю его семью расстреляли.
Троих маленьких братиков, сестру с детишками, маму и бабушку.
Расстреляли и дедушку Давида Моисеевича, профессора музыки. Он наивно пытался разговаривать с немцами, убеждал пощадить женщин и детей. Напоминал им, что они великая гуманная нация Бетховена и Вагнера.
Зондеркоманда - очумевшие от крови полупьяные эссесовцы ржали в голос
и фотографировали чокнутого профессора. Распрямив больные плечи и гордо подняв голову он стоял на краю рва, подслеповато щурился на
солнце и что-то шептал на идиш своему великому Б-гу.
Рядом с Веней и Маечкой, в торце стола, на почетном месте в потертом
плюшевом кресле лежала одинокая нежная скрипка .
Галя всегда была самой сильной и яркой в их дворе. Да и на всей улице.
Злые языки болтали, что ее мать во время погромов ссильничал пьяный
казак. Богатая родня прогнала Соню, принесшую в подоле горлатую
крупную девочку. А тетя Ева приняла, и пустила в свою комнату, и
помогла поставить на ноги и выучить шуструю малышку. Была она
наполовину казачкой или нет, а только росла огонь, а не девка.
И тетю Еву, и Сонечку, Галину маму, и невероятно красивую Фаню,
Галю убили и закопали тоже. Но только она не умерла, а очень долго
выбиралась из груды тел. Это дедушка Давид спас ее. Падая, он прикрыл девушку своим старческим телом, увлёк за собой, обманывая смерть.
Выбравшись из общей могилы, Галя долго ползла, потом брела,
пробиралась, возвращалась домой. По чердакам и подвалам у неё были
спрятаны соседи. Старики и дети. И некому было позаботиться о них на
всем белом свете. Ей надо было выжить, во что бы то ни стало. И она
жила.
Галя переправляла людей в лес, доставала лекарства, ходила по хуторам обменивать еду. Разбрасывала листовки и таскала воду в катакомбы.
Бесстрашную подпольщицу немцы поймали, хуторяне выдали ее румынам за три мешка отборного зерна. Гриша с партизанами отбил ее и других подпольщиков, вынес на руках полумертвую. Выходил, вылечил, а уж после войны жени...Ещёмолодую жену Иржика, их всех закопали во рву. Дядя Иржик в фартуке часовых дел мастера молча утирал глаза платочком. Рядом с ним стоял пустой ярко синий стул его любимой Фани.
Галю убили и закопали тоже. Но только она не умерла, а очень долго
выбиралась из груды тел. Это дедушка Давид спас ее. Падая, он прикрыл девушку своим старческим телом, увлёк за собой, обманывая смерть.
Выбравшись из общей могилы, Галя долго ползла, потом брела,
пробиралась, возвращалась домой. По чердакам и подвалам у неё были
спрятаны соседи. Старики и дети. И некому было позаботиться о них на
всем белом свете. Ей надо было выжить, во что бы то ни стало. И она
жила.
Галя переправляла людей в лес, доставала лекарства, ходила по хуторам обменивать еду. Разбрасывала листовки и таскала воду в катакомбы.
Бесстрашную подпольщицу немцы поймали, хуторяне выдали ее румынам за три мешка отборного зерна. Гриша с партизанами отбил ее и других подпольщиков, вынес на руках полумертвую. Выходил, вылечил, а уж после войны женился. Они оба вернулись в свой осиротевший двор, вернулись жить, собирая по крупицам то, что осталось от их жизни. И даже родили Бореньку. И навсегда сохранили память о войне, но вот сломленными их назвать было никак нельзя.
И частенько поздним вечером, завидев басоту в подворотне, Галя по
дороге домой громогласно выдавала своё знаменитое:
- И если ви собираетесь мене жомкнуть и заземлить - так даже и не
начинайте думать!!! Тут многие и до вас сильно старались, так их уже
совсем нету, а я все-таки ещё есть. И даже неплохо сохранилась….
В старом одесском дворе стоял длинный стол, вокруг него сидели
искалеченные войной люди и рядом с каждым из них стояли пустые стулья,
а на столе приборы.
Девочка-оленёнок Реночка плакала навзрыд, кулачками размазывая горькие слёзы. Боря, гений математики и радость папы и мамы, ее обнимал, гладил, и баюкал, как маленькую, сам при этом хмуря соболиные брови и подозрительно тянул носом.
Шумела листва.
Галя с Гришей сплетали под столом натруженные мозолистые руки.
Откинувшись на спинку своего высокого стула, Галя улыбалась. Ей было совершенно понятно, что наконец-то ей есть кому передать своих домочадцев и свой двор. Эта тоненькая девочка, хоть и родилась в
сибирских сугробах, но была настоящей одесситкой. С железным
характером, острым языком и горячим сердцем. Она подхватит ее факел, и родит будущих детей, и никому не даст в обиду ее Борика. И снова на бульваре зацветут каштаны, голуби взмоют в небо под лихой свист
вихрастых хлопцев, а во дворе добрые соседи станут накрывать общие столы.
- Тю, та я не пОняла, а шо мы тут расселись, как на похоронах?! У нас
суббота или как?! И ребёнка вон мне расстроили, и риба уже вся холодная!
Гриша, Иржик, Венечка, наливайте нам ле-Хайм, мы будем пить За жизнь!!!