«Когда жил Лев Николаевич Толстой, мне лично не страшно было за всё то, что творилось в русской литературе. Теперь я тоже никого и ничего не боюсь: ведь жив прекрасный, непорочный Владимир Галактионович Короленко».
(с) И.Бунин, интервью 1913 года
"Правильно сказал когда-то Чехов о Короленко: «Если бы он хоть раз жене изменил, совсем другой был бы писатель»".
(с) Дмитрий Быков
Минюст РФ считает Дмитрия Быкова «иностранным агентом». Мы указываем это по требованию властей.
Влади́мир Галактио́нович Короле́нко (15 (27) июля 1853, Житомир — 25 декабря 1921, Полтава) — русский писатель украинско-польского происхождения, журналист, публицист, общественный деятель, заслуживший признание своей правозащитной деятельностью как в годы царской власти, так и в период Гражданской войны и Советской власти. За свои критические взгляды Короленко подвергался репрессиям со стороны царского правительства. Значительная часть литературных произведений писателя навеяна впечатлениями о детстве, проведенном на Украине, и ссылкой в Сибирь.Почётный академик Императорской Академии наук по разряду изящной словесности (1900—1902, с 1918).
Чем ближе к Иркутску — нравы населения портятся
И другие бесценные наблюдения Владимира Короленко
Владимир Галактионович Короленко - выдающийся очеркист и общественный деятель народнического толка. Портал «Горький» вспоминает некоторые из самых точных и едких замечаний писателя — о постоянных муках чтения, редкой радости от него, а также о России и ее противоположности.
***
У меня есть рукопись человека, близкого к помешательству. Это сын причетника, не совсем грамотный, но очень начитанный (журнально) и ужасно горделивый. Он прямо объявляет, что жить ему невозможно, если рукопись не будет напечатана, и что он кого нибудь убьет и сам убьется. Рукопись представляет громадный интерес, но лишь с психиатрической точки зрения, — тут вся сумятица последнего времени, вся буря идей, скептицизма, веры и безверия, вторгшаяся в душу мало подготовленного человека (и притом наследственно-предрасположенного к сумасшествию). И вся эта буря бушует в этой несчастной душе, как в пустыне, — или вернее, как ветер в трубе в темную ночь. Мы читали громко, — и у всех разболелись головы.
***
«Ночь, грусть, вздох о прошлом, о гибнущей жизни»... Как это часто встречается... Кто это грустит, о чьей жизни идет речь? Ах, Надсон...
***
Пока я читал его стихи, он страстным, каким-то жгучим взглядом впился в мое лицо. Мой отзыв оказался не особенно благоприятным. Несмотря на то что он начал с заявления, что сам он считает свои стихи никуда не годными (все они так начинают), — он все-таки страстно опровергал все мои указания.
***
Мережковский интересует меня как искренний человек, в душе которого проснулась потребность в широких формулах мировой жизни, стремление к тому, что называют верой. На днях я купил его книжку о причинах упадка нашей литературы. Много красивых фраз, порой красивых мыслей, полет и поэтическое парение, но мало стройности, ясности и тьма противуречий.
***
То, что мы называем героизмом, — свойство не одних героев. Наполеоны из рядовых носят его в своей груди. Романтизм лишает этого героизма массу и всю его сумму, все результаты приписывает исключительно своему излюбленному герою. Но реализм, — отрицающий его вовсе, тоже неправ.
***
О капризная красавица Венера!
Зачем исчезла в тебя моя вера...
Автор этого стихотворения — человек небольшого роста, с большим выдающимся вперед носом, впалыми глазами. Узкая грудь, неверная походка. Хватается обеими руками за лацканы сюртука, как будто боится, что он с него свалится и оставит его в неприличном виде. Щеки впалые, взгляд несколько лихорадочный. Губы нервно поджимаются, усы длинны, придают физиономии что-то смешное. Видимо одержим стыдом собственного существования, робостию, а может быть, и душевной болезнию.
***
Толстой прежде всего художник. Он ищет главным образом цельных психических образов, цельных существований. Найдя такое — он им проникается (подставляя чужое я на место своего). Проникшись, делает из объективного образа — субъективное мировоззрение. Таким образом вместо того, чтобы сказать: вот как думает такой-то (поразивший его воображение субъект), он говорит: вот истина. Это потому, что, проникшись цельностью характера и темперамента (а цельность состоит в том, чтобы не быть тронутым противуречиями с основными воззрениями своими) — он и сам не видит уже никаких противуречий.
<...>
Какой я граф, какие там капиталы, какие рабочие, какие классы, взаимная зависимость, рынки, экономические законы. Есть только земля, руки для работы и Христос, который проповедует с холма, а я его слушаю и больше ничего слышать не желаю!
О радости чтения
Перечитываю «Войну и Мир». Это уже в третий раз, и с каждым разом это произведение Толстого кажется мне все более великим, и новые стороны все продолжают выступать там, где прежде внимание скользило равнодушно. Теперь, в моем почти болезненном настроении — великая, правдивая, спокойная эпопея действует на меня глубоко умиротворяющим образом, как сама природа. Никто не писал с такой захватывающей правдой.
***
Самые современные и наиболее «смелые» произведения можно теперь встретить только на страницах исторических журналов.
***
Лермонтов умел чувствовать как свободный человек, умел и изображать эти чувства.
В наше время — это уже анахронизм, этого уже не бывает!.. Теперь уже и за стеной Кавказа от всевидящих глаз не скроешься!
***
Перечитывал Шекспира. Сколько риторики во многих монологах и сколько порой среди этой риторики удивительных, за сердце хватающих своей искренностью и глубиной лирических мест.
О России, ее жителях и нравах
Долго разговаривал с деревенским нигилистом Ив. Матв. Кульковым. Старик 73 лет, седая борода, слезящиеся глаза, говоря, часто плачет, старчески захлебываясь. Но голос выразительный, густой и гибкий, выразительная мимика и жестикуляция. Одет в полушубок нагольный, и по первому взгляду — представляет самого обыкновенного серого мужика. Но это голова — замечательного по-своему человека, сельского Вольтера и вольнодумца. Выучился грамоте у прадеда (дед был неграмотный), до 40 лет не пил ни капли водки, был необыкновенно набожен. «И даже, — говорил он мне, — бывало так, что в месячную ночь зимой выйдешь в лес, в уединение... и акафисты читаешь...»
***
Чем ближе к Иркутску — нравы населения портятся. Уже не слышно уверений: «никто не тронет», — «кому нужно» и т. д. Напротив, сами ямщики не советуют оставлять «бутори» на станке, — «народ, мол, здесь со всячинкой...»
***
Маленький, но характерный курьез — одна провинциальная газета (В. В.) поместила заметку о водовозах, оканчивающуюся следующей фразой: «водовозный промысел доставляет хороший заработок, потому что водовозы, приобретая каждое ведро воды по ¼ к., продают его за 1 коп., и следовательно, имеют 75% валового дохода».
Очень характерно и типично. Сколько рассуждений строится по этому самому типу: водовоз получает 75% валового дохода, тогда как наиболее выгодная торговля миллионеров-торговцев не дает более 20. Ergo — водовозом быть выгоднее, чем купцом. Мусорщик, роющийся в выгребных ямах и ничего не платящий за свои находки, получает %, высота коего не поддается даже исчислению. Вот самая выгодная профессия!
***
Лемьюэль Гулливер (у Джонатана Свифта) хвалит обычаи и законы, существующие у лилипутов, — и «и не будь они совершенно противоположны законам моего отечества, — прибавляет он, — я бы явился их защитником». Таков прежде всего закон о доносителях. <...> У нас доносители и судьи — одно и то же в вопросах о государственных преступлениях!
***
Мне теперь часто приходит в голову следующее сравнение: из одного и того же углерода получаются в лаборатории природы самоцветный кристалл алмаза и аморфный черный уголь. Почему? Химики говорят, что в частицах алмаза атомы расположены иначе, чем в угле.
Люди — такие же частицы. Одними учреждениями их сразу не изменишь. В социальной лаборатории должна еще долго происходить их перегруппировка. Народ неграмотный, забитый, не привыкший к первичным социальным группировкам (организациям), — сколько ему ни предписывай сверху! — не скристаллизуется в алмаз... Останется ли он и после революции аморфным угольным порошком, который ветер анархии или реакции будет еще долго взметать по произволу стихии, — вот роковой вопрос нашего времени...
О социализме пока, конечно, нечего и думать.
***
На стене висели три листка, последний был о том, что государь причастился «в полном сознании». Между тем, уже подходя к углу, я слышал переходившую из уст в уста фразу — «умер», «скончался в 2 часа». Подойдя к бюллетеням, я прочитал последний и обратился к ближайшему соседу:
— Как же говорят, что умер. Здесь нет известия о смерти.
Мой сосед посмотрел на меня особенным, слегка недоумевающим и отчасти загадочным взглядом... и не ответил. Очевидно, он полагал, что с такими словами, как «царь» и «умер», следует обращаться осторожно, и только переводил взгляд с меня на листы бюллетеней — не вполне ясно освещенные желтым светом ближайшего фонаря и отблеском дальнего электричества. Но в это время проходивший мимо студент ответил на мой вопрос:
— Умер, в 2 ч. 15 минут. Телеграмма сейчас вывешена около думы.
Я сел опять на своего извозчика и сообщил ему известие. Он ничего не ответил и хлестнул лошадь.
***
Часто приходится слышать, что в Америке есть только business, и нет ничего, подымающего над буднями, нет ничего возвышенного, философского, гуманного и т. д. О печати говорят, что она вся только торговля, только объявление, только собрание фактов, только business. Новость, humbug, сенсация, реклама — изгнали уже из нее всякое обращение идей и общих принципов. В этом смысле, говорят, даже и наша печать — гораздо выше.
Однако, если бы спросить у писателя, у которого только что сорвалась с пера эта даже избитая уже мысль, — какие же органы русской прессы он пожелает привести в пример, — он бы вероятно очень затруднился.
Об Америке и американцах
Мы много ходили и ездили по Нью-Йорку, видели замечательный (величайший в мире) мост, соединяющий Нью-Йорк с Бруклином, были в центральном парке, где за нами увязались два бездельника, видимо искавшие ссоры: они толкали на нас друг друга и кидали в нас то палочками, то (раз) объедком груши.
***
Митинг unemployeds. Назначен был в два часа. Ровно в 2 часа я подъехал к Adam’s Street и направился к Art-palace, на берегу Мичигана (здание, где происходят конгрессы). Уже на Adam’s Street было заметно сильное оживление, а разбежавшись на Michigan Street — я попал в течение густого человеческого потока. Какие-то люди, одетые с разной степенью приличия, но все в крахмальных рубахах с воротниками, в пиджаках и касторовых шляпах быстро шли по направлению к северу. Толкнувшись несколько раз, — я оглянулся и увидел, что это толпа идет от памятника Колумба, все сгущаясь. Это и были unemployeds. Вдали среди пыли и топота — слышны были звуки музыки и колыхались знамена. Безработные производили «парад» unemployeds.
— Наши отцы жили лучше оттого, что было много земли. Мы настроили множество фабрик, и стало хуже...
***
Наш день [на международной выставке в Нью-Йорке] прошел — и слава богу. А сегодня был день coloured american, день черных.
Тоже день очень грустный, — однако впечатление этого дня было очень сильное и никогда во мне не изгладится.
О предчувствии великой истины
Предчувствие великой истины, разлитой в природе среди жизни — и смерти, — есть благодатный дар, которым судьба наделяет одинаково простые сердца, как и сердца мудрецов. Но только упорное исследование, очищенное огнем искренних сомнений, закрепляет смутные предчувствия, дает им содержание и очищает путь для новых предчувствий.
Присоединяйтесь к ОК, чтобы подписаться на группу и комментировать публикации.
Нет комментариев