(выпуск 51-й, последний)
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ (отрывок 53-й)
За все годы пастьбы мне пришлось побывать буквально на всех участках сажинской территории, как на лугу, так и на увале – прошёл от края и до края, в разные времена года: весной, летом, осенью. Везде я побывал на своём любимом Голубке (был голубой масти, цвета, как птица голубь). Когда я его принял от Давыдова, конь был худой, ниже средней упитанности, но потом он стал быстро поправляться и уже к осени имел хороший вид, и упитанность стала выше средней. И все последующие годы был справный, даже сытый, так как я его жалел и берёг. На нём не засиживался, больше пешком ходил. Он быстро ко мне привык, и я стал его отпускать простым. Зайдёт в середину гурта, особенно когда много паута (овода) и назойливых комаров, и ходит, траву ест со скотом, «наслаждаясь». Одно – что он простой, без груза (пастуха), а второе – что в середине гурта намного меньше этой страмости природной, разлетаются по скоту.
За скотом я любил ухаживать. Всегда старался, чтобы скот был накормлен и вовремя напоен. Так же и к Голубку относился, даже ещё больше жалел, потому что он был моим единственным и незаменимым помощником в личном подсобном хозяйстве – куда захотел, туда и поехал, хоть в гости, хоть в поле. Эти качества по уходу за скотиной мне достались от моего отца и матери. Они особенно любили за скотиной ухаживать. Когда ещё единолично жили, кони хорошие у нас водились, а также коровы и другой мелкий скот. И при колхозе отец конюшил, жеребят пас, был чабаном, приходилось и коров пасти. При колхозе отец жил недолго, всего одну пятилетку и один год.
…Даже не помню, в каком году, как-то пас я на лугу, у реки Ишим. Стоял тёплый солнечный день. Дело было в мае-месяце. До 15-20 мая разрешалось пасти на лугу, до большой воды, а потом переходили на увал, на Афонину и на Молокову елани – к 1-му колодцу, и на Гривку – ко 2-му колодцу.
Скот ходил хорошо, комаров и паутов ещё не было (не успели напреть, появиться на белый свет). Я лёг на берег и стал смотреть на воду, на течение реки, и вдруг появилось четверостишие:
Река Ишим угрюма и проточна,
В ней воды много лет текут подряд.
И столько в них таится счастья,
На первый взгляд, как будто не видать…
И сколько я в то время ни старался добавить к этому четверостишию, у меня ничего не получалось. И я отступился, бросил и забыл. Но прошло несколько лет, и в одно прекрасное для меня время я вспомнил, как пас у Ишима, где лежал на берегу. Вспомнил и тот первый куплет. Теперь, находясь дома, давай думать, и пришли слова для второго куплета:
Но, если здесь начать большую стройку,
И ввысь поднимется большая ГЭС,
Тогда вода увеличит темпы
На благо человечества и всех…
КОНЕЦ РУКОПИСИ
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Рукопись Фёдора Григорьевича, которую они писал в течение 7 лет, прервалась на описании событий до 1982 года, когда он вышел на пенсию. Он прожил ещё 38 (!) лет, но так и не изъявил желания её завершить каким-то подходящим образом, подведя хотя бы промежуточные итоги своей жизни. Мне не довелось побеседовать с ним на эту тему, но я попытался себя поставить на его место, и действительно испытал некоторое замешательство. А вдруг случится ещё какое-то важное событие, а вдруг - не одно? А я книжку закончил уже!
Автору, на мой взгляд, к этим воспоминаниям надо было написать всего лишь заключение, чтобы завершить их периодом жизни до выхода на пенсию.
Но и обрывается рукопись красивым, лирическим эпизодом.
В 2004 году ушла из жизни супруга Федора Григорьевича Зинаида Никитична, с которой они вырастили восьмерых детей. Он пережил её на 16 лет.
Фёдор Григорьевич Анисимов очень хотел дожить до 100 лет. Ещё в начале 2020 года он считал, сколько месяцев и дней ему осталось до этой великой даты. Но не случилось. Он не дожил до 100 лет 11 месяцев, скончавшись в октябре 2020 года.
Он не был аскетом, любил по случаю выпить. Но, со слов его детей, никогда ничем серьезным не болел, практически не принимал лекарств и ушел из жизни, как иногда говорят, «умерев от старости».
Когда читаешь его воспоминания, то понимаешь, что написаны они человеком, любившим людей, природу, животных, в конечном итоге – любившим жизнь. И жизнь его за эту любовь отблагодарила сполна, подарив ему столько лет!
А нам, его потомкам, остается лишь надеяться, что в каком-нибудь колене кому-то посчастливится прожить такую же долгую жизнь. Пока что он остается главным долгожителем анисимовского рода.
С его уходом прервалась последняя живая связь с историей анисимовского рода. И я буду рад, если эта книжка не позволит нам и нашим потомкам, которые вышли из этого рода, забыть его историю.
Я благодарен своему дяде за то, что, именно читая его воспоминания, смог получить сведения о своих предках по материнской линии, включая прадедов. А ведь мы могли получить эту информацию от своей матери гораздо раньше. Но я, подобно огромному количеству «иванов не помнящих родства», так и не удосужился расспросить её, пока она была жива. Теперь рад, что хотя бы к концу жизни опомнился и заинтересовался историей своего рода.
Следующая задача, не менее важная и трудная - убедить своих младших родственников прочесть эту книжку. Пожалуй, это одна из главных причин, побудивших издать её.
Дядя Фёдор был похоронен на старом сажинском кладбище, рядом с супругой и матерью. Он считал себя верующим, знал, например, наизусть «Отче наш» и «Живый в помощи…». Поэтому его отпевали. Свой последний путь Фёдор Григорьевич Анисимов проделал от окончательно теперь уже осиротевшего дома, где жил и откуда разлетелись по белу свету все восемь его детей.
А в родной деревне осталось всего лишь несколько обитаемых дворов. Скоро, совсем скоро и она станет достоянием истории, поскольку технический и технологический прогресс с каждым годом требует в сельском труде все меньше и меньше рабочих рук. Вот и исчезают с лица земли деревни, а вместе с ними неизбежно исчезает память об их обитателях.
Ф. У. Федоров
Присоединяйтесь к ОК, чтобы подписаться на группу и комментировать публикации.
Комментарии 3