Я пошел в медицину. Отдался ей полностью. Прошел конкурс 13 человек на место, поступил в Педиатрический институт, учился все 6 лет на износ, в тайне мечтая, чтобы скорее все это закончилось, и я мог бы уже спокойно заняться музыкой.
В институте меня постигло и разочарование в коллегах. Мои ожидания интересного общества, - прогрессивных студентов - целиком и полностью не оправдались. Несмотря на серьезный конкурс, вокруг меня оказались люди, не имевшие практически ничего общего с моими интересами. Сейчас я понимаю, это просто я попал не туда. Меня удивляло, что никто из студентов не увлекается музыкой, не играет на музыкальных инструментах, не хочет создавать группу и так далее.
Я не ходил с ними в кафе между парами. Во-первых, я интроверт, это я понял именно в институте. Во-вторых, мне было совсем не интересно все, о чем они говорили. И, в-третьих, у меня на кафе не было денег. Я не позволял себе такую роскошь. Приносил из дома бутерброды и, отколовшись под разными предлогами от маменькиных сынков, прогуливался по аллеям Педиатрического.
Все чаще на перерывах между лекциями я разыскивал брата-третьекурсника, который как раз пригласил меня в свою группу соло-гитаристом. Вот, где мне было интересно! По пятницам, субботам и воскресеньям мы выезжали играть в Трубе. Трубой назывался подземный переход из станции метро Невский проспект. Мы включали простенькую аппаратуру в розетку, которая находилась в потолочной лампе, и играли Битлз. Народ веселился, гитарный кейс быстро наполнялся купюрами. Изредка подходившие менты поддавались уговорам наших поклонников и верили обещаниям, что народ сам следит за чистотой и порядком. Группа процветала, появился даже собственный материал, но вскоре я увлекся гранджем и другой тяжелой музыкой, наши вкусы разошлись, группа распалась. К тому же моя невеста презрительно относилась ко всем этим бесполезным репетициям и к друзьям-музыкантам. "Моральные уроды бывают трех типов. Наркоманы, музыканты и смесь первого со вторым. Делом займись "- говорила она, и я шел на очередную стройку или грузчиком.
На третьем курсе я женился. На четвертом родился Дмитрий. Я работал на всех работах, что попадались, продолжая учебу. Почтальоном, уборщиком в больнице, собирателем подписей, раздавателем флаеров, землекопом, грузчиком, пока не устроился в бильярдный клуб.
Пожалуй, самое физически тяжелое время моей жизни. 15 часов на ногах в бильярдной, затем зомби-пребывание на занятиях в институте, потом домой и с коляской по району. Несколько раз я обнаруживал себя стоящим посреди дороги, уснувшим прямо на ходу. Недосып - это не то слово. Тошнота в купе с замутнением рассудка. Но не скажу, что мне это не нравилось. Все детство и молодость я мечтал поскорее стать "взрослым" и крутым мужиком. Жил по Ницше - что не убивает, то делает сильнее. Мне даже нравился весь этот жесткач. Редкие возможности "отдохнуть" использовал на 400 процентов, - пил за троих, курил за десятерых.
На протяжении шести лет обучения погружение в медицину шло настолько постепенно и плотно, что ничто, связанное со скрытым в человеческом теле миром,
уже не являлось сюрпризом. Это была планомерная, незаметная и при том - полная перестройка восприятия жизни как таковой. Химия, биология, биохимия, генетика, анатомия, нормальная и патологическая анатомия и физиология, микробиология, иммунология, фармакология, терапия, педиатрия, детские инфекции, кардиология, неврология, судебная медицина, психиатрия и так далее. Потрясающие, сложнейшие науки, каждая из которых достойна стать делом жизни. Не было ни одной свободной минуты. За время обучения мне удалось прочитать всего лишь три книжки художественной литературы.
Итак, постигая все это, я собираюсь работать врачом.
На пятом курсе прохожу практику как участковый врач-педиатр. И понимаю, что не смогу. Я слишком ответственный, слишком сердобольный и слишком люблю детей. На тот момент моему собственному сыну уже 2 года, и мой отцовский инстинкт в пике.
.... Я начинаю подумывать о специализации, где было бы побольше свободного времени и поменьше ответственности. И выбираю патологическую анатомию. А что, это же так круто. Ты - судья последней инстанции, ты - медицинский прокурор и адвокат одновременно. Ты причастен к тайнам жизни и смерти. И ты - двигатель аналитической медицины, гарант медицинского прогресса. Человек, при встрече с которым большинство врачей впадают в трепет. У тебя собственный кабинет, два микроскопа, два телефона, библиотека, стереосистема, плакат Микки Рурка на стене. Ты со смертью "на ты" и имеешь доступ туда, куда обычным людям вход заказан, куда не могут добраться даже серьезные врачи.
Это ослепляет и окрыляет. Я с новыми силами погружаюсь в гистологию, патоморфологию, в фундаментальную медицину, изящно провожу вскрытия и, несмотря на юный возраст, обретаю некоторый авторитет. Я не обращаю внимания на психологические трудности моей профессии, не задумываюсь, что стоит за всем этим. Меня бодрят тщеславие, мнимая высшая нужность и ощущение собственной крутизны…
Со временем кураж рассеивается. В голову все чаще лезут странные мысли о глобальной бессмысленности и протокольной формальности большинства исследований.
Жуткие истории накапливаются в психике как ртуть, я начинаю больше пить.
Раннее утро, еще темно.
В больнице ЧП, неожиданно умер шестнадцатилетний подросток - для нашего времени случай из ряда вон выходящий . Вся больница на ушах, дело пахнет серьезными разбирательствами. Лампы дневного света гудят в унисон с моей головой, я один в кабинете, внимательно просматриваю перед вскрытием историю болезни. Немного волнуюсь - на вскрытии будет присутствовать целая комиссия врачей во главе с начмедом. Перелистывая страницы трудноразборчивой писанины, вдруг на вклеенном бланке я вижу свою фамилию. Новик. Странное совпадение. Еще тревожнее инициалы: В.В. Сомнений нет, мне не мерещится. Черным по белому - Новик В.В. Читаю и понимаю, что это бланк переливания пациенту крови от донора Новика В. В. Вот, думаю, не зря я столько крови сдавал, кому - то пригодилась. Стоп, он же умер. Значит, не помогло... Какой-то страшный сон.
Так, думаю, надо собраться, сейчас вот-вот в мой кабинет войдет консилиум… Надо успокоится.
Через полчаса я уже делаю первый надрез извлекаю органокомплекс, комментируя по ходу все обнаруживаемые изменения. Канюлей забираю пробы крови из полостей сердца. И тут меня накрывает. Я понимаю, что это моя собственная кровь. Извлеченная из трупа. Тишина. Вокруг врачи. Все смотрят и ждут. Гудят лампы. Слишком много людей. Мне становится душно. Начинает кружиться голова, темнеет в глазах, черт, сейчас я грохнусь. Я делаю вдох и притворяюсь, что мне нужно взять какие-то инструменты из шкафа. Начмед замечает мое состояние и строго делает замечание с легким намеком на бурную молодость. Но если бы они знали истинную причину моего зеленого лица... История болезни продолжает переходить из рук в руки, и каждый дотошно выискивает в ней возможную тактическую ошибку. Никто пока не заметил. Вскрытие идет с пристрастием. Выступает холодный пот, - признак облегчения, я вроде ничего. Весьма убедительно комментирую все находки. Вскоре этот кошмар закончится, и я опять думаю о том, что надо бы как-то уже начать менять свою жизнь. Но сначала я убегу с работы и напьюсь.
Пока Дмитрий был маленьким, моя семейная мотивация было неистощима. Всей "бытовухой" занимался я. Поликлиники, больницы, детский сад, - все было в основном на мне. Жена, отсидевшая несколько лет дома и намучавшаяся с нашим больным ребенком, при первом же просвете ударилась во все тяжкие. Однажды позвонила из Москвы, и сказала, что случайно уехала, и мы с Дмитрием целый день просидели у подъезда без ключей.
Я уныло побухивал, жил в относительном смирении, ни о чем особо революционном и не помышлял. Я работаю на нескольких врачебных ставках - по больнице и по городскому патологоанатомическому бюро, плюс наш заведующий, Павел Владимирович, понимая, что мне нужно кормить семью, разрешил взять еще несколько санитарских ставок, .... и я стал работать гораздо больше. Когда я сам вел вскрытие, то сам себе и ассистировал. Когда другие - выполнял все обязанности ассистента и санитара при них. Мыл, одевал, готовил к выдаче. В определенный момент, одевая и укладывая в гроб покойника, поймал себя на разговоре с ним: «Ну, давай-ка сюда твою руку, хорошо, сейчас мы тебя красиво уложим». « Жуть, - подумал я. - Так и до дурки недалеко». И написал песню «Никогда не разговаривай с мертвецами».
В начале 2000 года я испытал первый кризис среднего возраста. У меня есть семья, есть 5-летний ребенок, есть, где жить, есть уважаемая, пусть и низкооплачиваемая работа детского патологоанатома, но карьерный рост исключен, максимум мне светит кабинет заведующего отделением лет этак через 20.
Я внезапно понял, что в свои 25 я нахожусь на финишной прямой, пусть и длиною в жизнь. Вон, там... вдалеке... я вижу свою надгробную плиту… Так, стоп. У меня есть наконец-то возможность заняться музыкой. Но как?
Летом того же года я начал жестить... Каждую пятницу, сдав Дмитрия бабушкам, заряжая флягу чистейшим медицинским, я выдвигался в город. Разбавлял спирт Швепсом и отрывался по полной. Знакомился со случайными женщинами, слушал Тома Уэйтса, ночевал на скамейках, пил с бомжами. Жил по принципу "чем хуже, тем лучше". Доводил себя до маргинальных состояний и пытался писать песни. Так родился весь начальный репертуар Биллис Бенд. К понедельнику-вторнику я возвращался домой, плелся на работу и откисал там до следующих выходных, бесперестанно редактируя то, что удавалось написать. В моей голове была мечта записать кассету собственной русскоязычной лирики на психологически-маргинальную тематику с легкими штрихами романтизации похмельной рефлексии. Основными китами тогдашнего творчества мне представлялись поиск настоящей любви, неконтролируемый виски и путешествия в беспамятстве. Я считал, что раз все мы повязаны социумом по рукам и ногам и мало кто может позволить себе все три компонента сразу, есть смысл сублимировать все это в песни, этакие виртуальные мечты о невозможном.
Я жил, как герой романа "Географ глобус пропил", - бесстрашно, безоглядно, местами дерзко, ежедневно наступая на хвост дьяволу.
Помню на рассвете около Консерватории просыпаюсь от того что нас скручивают менты. Рядом на скамейке Матезиус и еще кто-то. Я достаю из барсетки удостоверение патологоанатома и говорю: - "Этих не брать, они со мной". И ведь сработало, менты отступили.
Комментарии 7