Андрей КОННОВ
ЖИЗНЬ ПОСЛЕ ПРАЗДНИКА
Рассказы
НА СТАРОЙ ДАЧЕ
Какая выдалась нынче осень! С бархатной горчинкой в прозрачном воздухе от запахов опавших листьев, сорванных хулиганом-ветром и густо разбросанных по его произволу на асфальтовых дорожках, клумбах, газонах, где угодно. С вечерней зябкой сыростью и дневным, пока еще ласковым, как руки матери, солнцем. Поэтичная пора, саксофонная элегия, рождающая настроение, близкое к восторженным ощущениям, испытанным только в молодости, и одновременно ностальгия по ушедшему, прекрасному, конечно же, но невозвратному.
Баскаков, охваченный лирическими чувствами, утром, удалившись от уличного шума и людей, гулял по старому, почти совсем заброшенному дачному поселку на окраине города. Только что начался октябрь. Солнечные лучи, еще теплые, убрали с растений следы утреннего заморозка, дышалось легко. Запахи травы, усеянной серебристо-алмазными капельками, не успевшей еще до конца пожелтеть и пожухнуть, багровеющие, с желтыми и зелеными прожилками листья фруктовых деревьев, доверчиво тянущих свои ветви, уже без плодов, к проходу между двумя рядами дачных домиков и заборов, тугие, ярко-зеленые листья сирени — все радовало глаз и душу человека, проводящего свое рабочее время в кабинете и редко выходящего на рандеву с природой.
Здесь было много одичавших садов, заросших глухим бурьяном участков, покосившихся от времени заборов, бесхозных домиков. И это придавало какой-то особый колорит пейзажу — так считал Баскаков: то ли опустошенности, то ли всеобщего декаданса — в его понимании. Здесь улетучивалась вязкая усталость от напряженной монотонности рабочей недели. Некоторая психоделичность меняющихся вокруг пейзажей заставляла переключиться на что-то отвлеченное, не имеющее рационального объяснения, но ощущаемое тонко, надрывно. Проходя мимо поникшего домика с просевшей крышей, выломанными дверями и оконными рамами, покосившимся волнообразным забором из сгнивших наполовину штакетин и калиткой, болтающейся на одной ржавой петле, Баскаков с грустью, возникшей по неизвестно причине, предавался размышлениям и импровизациям на тему: кто были хозяева этого участка, с какой любовью и трудом они обрабатывали землю и строили домик, где они сейчас, что с ними...
На дорожке, по которой он шагал не спеша, заложив за спину руки, лежали тут и там никому не нужные яблоки, упавшие, видимо, уже давно — с коричневым, подгнившим бочком и совсем почерневшие; раздавленный мелкий, уже вырождающийся чернослив, кроваво-красный боярышник, осыпавшийся густо, как будто ягоды специально стрясли… И — ни души, безлюдье. Только трещали сойки, перелетая с дерева на дерево, да еще какие-то мелкие птички суетились в ветках, временами заполошно вспархивали стайками, будто их кто-то пугал нарочно. «Наверное, репнухи. В детстве все породы птичьи знал, а теперь — позабыл…» — вяло и немного огорченно думал он.
Издалека, посреди скромных дачных строений, заметно возвышался добротный двухэтажный дом, сложенный из белого кирпича, под шиферной крышей, с высокой трубой, выпускающей в серо-синюю осеннюю высь пахучий дымок. Дача его старинного друга. И Баскаков обрадовался: «Ну, вот! Значит, Валентин собрался и пришел навести на своем участке порядок». И ускорил шаги от нетерпеливого желания встретиться с другом. Они не виделись давно, почти полгода. В конце апреля или в начале мая — Баскаков не помнил уже точно, когда именно, — друг приходил занять у него пару тысяч. Баскаков одолжил — для него это мелочь. И забыл про них, как забывал про прежние долги Валентина. Тот занимал крайне редко: стеснялся, было стыдно. Брал понемножку и не отдавал. Нечем… Да и не помнил об этом Баскаков! Не до того. Слишком выматывался на работе, и дни летели так, что иногда казалось ему: сегодня вторник, а была уже пятница! Тут не до встреч с друзьями, хотя и осталось их у него всего двое, и оба еще со школьных лет, с самого детства… Один из них — Валентин.
Подходя к приоткрытой калитке, Баскаков вздрогнул и оцепенел на секунду: сутулой спиной к нему, высокий, совершенно седой, неряшливо одетый, стоял отец Валентина. Ошеломленный, он едва не воскликнул: «Привет, Федор Федорович! Валька с тобой?» — и мгновенно опомнился: Федорович умер два года назад, а это же сам его друг!
— Валек, здорово! Войти можно? — громко воскликнул Баскаков, широко и радостно улыбаясь.
Тот не спеша, с трудом ворочая шеей, обернулся и тоже расцвел дружелюбной улыбкой, хотя глаза смотрели тускло и как-то затравленно, а все лицо было исполосовано разнообразными ранними морщинами.
— Серега! — негромко отозвался друг, бросил обрубленные сухие ветки, которые он собирал в кучу, и пошел навстречу, обтирая ладони о залоснившуюся старую черную куртку с капюшоном на теплой подстежке: такие носят охранники. Но охранником Валентин никогда не работал. Больше двадцати лет прожил он в Москве, занимая неплохие, очень денежные, конечно, по меркам их провинциального города, должности. Прекрасно тогда одевался, не считая денег кутил, когда приезжал к еще живому в те времена отцу. Оплачивал учебу детей от первой жены. Они, ясное дело, учились в столице. С первой женой он разошелся. Причин разрыва Баскаков не знал и не спрашивал. Жил Валентин в Москве с другой женщиной — намного моложе его, взбалмошной, не большого ума, но, наверное, такая подруга его устраивала. Когда его женщина внезапно умерла, Валентин на какое-то время впал в ступор, запил. С работы его уволили, родня подруги выгнала из московского жилья, и Валентин вернулся домой, в просторную отцовскую квартиру, где они жили вдвоем, абсолютно друг друга не касаясь, встречаясь лишь на кухне — по выходным за завтраками, обедами и ужинами. В остальное время его друг трудился за мизерные деньги на заводе, вспомнив свою давнюю профессию токаря. На работу уходил ранним утром, а после смены пьянствовал в разных местах с такими же, как он, горемыками. Баскаков знал о таком образе жизни своего друга, но помочь никак не мог. Разве только денег одолжить. Валентин не желал слушать никого и продолжал свое бессмысленное существование на обочине жизни. А когда умер отец, получавший хорошую пенсию, стал тянуть деньги со старшей сестры и других родственников, живших в ближнем Подмосковье, отнюдь не бедных людей, шантажируя тем, что если денег ему не переведут — приедет к ним и сядет на шею дармоедом.
Старые друзья обнялись, похлопывая друг друга по спине и издавая звуки, похожие на радостный смех. Баскаков прошел по сильно заросшей, еле заметной дорожке, когда-то выложенной силикатным кирпичом, к дому, где стояла лавка под широко выступающим, точно навес, балконом, уселся, откинувшись на покатую спинку, с удовольствием закурил. Валентин расположился рядом, так же вольготно закинув ногу на ногу. Обут он был в потрескавшиеся кроссовки, бывшие когда-то белыми и модными, а теперь совершенно потерявшими свой шик и приличный вид. Повернув к Баскакову узкое лицо с явными признаками часто пьющего человека, он с гордостью проговорил:
— Вот, решил на даче порядок навести. Ветки сухие с яблонь и груш попилил. Теперь бурьян выкошу, вскопаю… Посажу чесночок, лучок, клубничку новую… На следующее лето приедет из Москвы мой внук. Будет рвать ягодки прямо с грядки!
Своими планами по благоустройству Валентин делился с Баскаковым уже третий год подряд. И каждый раз Сергей одобрительно кивал в ответ, понимая, что ничего больше Валька делать здесь не будет, все одни слова.
— Серега, — продолжал Валентин, — я тебе должен, я помню. Отдам с зарплаты и расчетных! Я с завода увольняюсь: глаза стали плохо видеть, давление так иногда треплет, что голова кружится, когда на работающий станок смотрю…
— И куда же пойдешь? — задумчиво поинтересовался Баскаков, безрадостно оглядывая запустение вокруг.
— Найду работу!
— Здесь тебе не Москва…
— В сетевых магазинах расстановщики товаров требуются. Там и платить обещают больше, и железки таскать не надо.
— Я тебе предлагал место кладовщика на инструментальном складе у нас. Ты не захотел…
Валентин невесело усмехнулся:
— Тебя подводить не хотел… Ты же знаешь, выпиваю я! Не для меня это… Раньше я бы… Представляешь, моя бывшая — тоже на следующий год с внуком приехать хочет. С Вовочкой!.. Во, имя придумали! — И он глупо захихикал, глядя куда-то в сторону.
«Как сильно Валька изменился… — поразился Баскаков. — Смешок идиотский и рассуждения как у ребенка. Надо ведь с ним что-то делать, еще не поздно… А что? Его кодировали от пьянства. А он раскодировался. Сам рассказывал. Живет в своем, больном, искаженном мире. И ничего не желает больше. Страшно!»
А его друг встал со скамейки, с важностью подошел к нескольким побегам винограда, подпертым аккуратными палочками, тянувшимся вверх по натянутым вертикально на рамку толстым лескам. На веточках кое-где виднелись прозрачные золотисто-зеленые ягодки. Сорвал, подал Сергею:
— На, попробуй! Грузинский мускатный сорт! Как разрастется — буду вино давить и чачу гнать!
Ягоды оказались на удивление сладкими и отдавали чуть вяжущим, нездешним ароматом.
«И опять маниловские мечтания!» — с легкой досадой сказал сам себе Баскаков, и ему стало обидно за друга. Ведь когда-то они были словно братья. Помнил он Валентина иного: рослого, сильного, с горделиво поднятой головой, с профилем римского патриция и небрежно-аристократическими жестами — одного из столичных денди начала 90-х. Одетого как кинозвезда, со взглядом слегка в прищур, чуть усталым, томным. И разговоры его о неведомых Баскакову прибыльных делах, деньгах, московских ресторанах — таким был Валентин. И казалось, что к старости не изменится, а станет еще денежнее, солиднее…
Они тогда шли втроем — сам Валентин, новая его женщина Аня, с которой он недавно сошелся в Москве, и подавленный, слегка растерянный от столичного великолепия Баскаков. По шикарной предновогодней Тверской от Маяковки вниз, к Красной площади. В блеске иллюминации, среди ярмарочного шума и музыки, в плотной толпе гуляющих, веселящихся — разноязыкой и разноплеменной. И у Сергея, не привыкшего в своей провинции к такому людскому водовороту и сиянию улиц, слегка кружилась голова. А Валентин был как рыба в воде. Он жил в столице четвертый год, дела шли очень успешно, удача благосклонно улыбалась ему. Да, он много работал, и хорошие деньги у Валентина не переводились. Был он щедр и слегка взбалмошен, весел и беспечен по выходным и праздникам. Тогда Баскаков приехал в гости на два дня, с тайной надеждой: подыскать и себе прибыльное местечко. Сергей сидел без работы и добывал себе деньги на хлеб в сомнительном автосервисе. Считался неплохим специалистом по переборке двигателей, но все это было без официального оформления, на птичьих правах. Те несколько лет до сих пор он считал самыми мрачными и тяжкими в своей жизни. Глядя на бесшабашно шикующего Валентина, он наивно полагал, что достается тому все легко. И, конечно же, ошибался, но не понимал того, потому что видел только одну сторону жизни своего друга — праздную, а то, как Валентину достаются его большие заработки, тогда представлял смутно.
Ярко, осязаемо увиденное прошлое, возникшее вдруг, так же быстро растаяло, исчезло. И Баскаков вернулся снова на старую, унылую дачу с полубольным хозяином — его другом. Совсем другим, изменившимся, чтобы не сказать опустившимся. Валентин все делал теперь через усилия: передвигался, разговаривал, даже думал, казалось. Он медленно распилил несколько толстых сухих сучков, собрал в охапку и позвал:
— Пойдем в дом! Надо печку подольше топить, а то сырость… Боюсь, плесень появится на стенах.
Баскаков тоже собрал охапку и понес следом. В доме царил невообразимый беспорядок, чего раньше не наблюдалось. Правда, Сергей давно у друга на даче не был. Но из тех, прошлых посещений он запомнил аккуратно расставленную старую, но добротную мебель. Шкаф с посудой, садовый инвентарь в углу на террасе, составленный в уголок, а не валявшийся под ногами, как теперь. Новые цинковые ведра, весело поблескивавшие из-под длинной скамьи, которая стояла на густопокрашенном полу, протянувшись из одного угла в другой. Так было…
еперь же от былого и следа не осталось. Лохмотья отставших обоев на стенах, продавленные, покалеченные стулья, беспомощно валявшиеся на полу, задрав облезлые ножки. Ржавая голая кровать с панцирной разорванной сеткой, распахнутые дверцы шкафов, из которых вывалено позеленевшее тряпье. В кухне рядом с теплой печкой на рассохшемся столе-конторке, на старой газете — неровно нарезанная буханка хлеба, колечки лука, кругляши ливерной колбасы и начатая бутылка то ли водки, то ли еще чего-то спиртосодержащего и одним своим видом вызвавшая у Баскакова отвращение. Нечистый, захватанный граненый стакан дополнял это убогое зрелище.
А Валентину все казалось обыденным: он достал из стола второй стакан, протер его пятерней с черными каемками под обломанными ногтями, дунул туда, видимо, для того, чтобы удалить последние остатки пыли, и предложил выпить.
— Валька! — Баскаков едва удержался, чтобы не поморщиться брезгливо. — Давай сделаем так: я сейчас вызову такси, мы съездим в ближайший магазин и купим чего-нибудь… — он замялся, подыскивая нейтральные слова, — дельного, повкуснее!
Его друг пожал похудевшими, согнутыми плечами:
— Дело твое… Давай! А я пока переоденусь.
Его «переоденусь» означало: смена ветхих, безобразных кроссовок на остроносые полусапожки, едва ли выглядевшие новее, и одной куртки на другую — немного приличнее, но с грязным изнутри воротом. Под курткой на Валентине был надет старый-престарый турецкий свитер с двумя расползающимися дырками.
Пока ехали к магазину, Валентин вертел по сторонам головой и бормотал, временами не очень связно:
— Сколько боярышника в этом году… Яблок много, осыпаются… У меня вон с одной яблони… А жрать невозможно! Не угрызешь. До зимы надо… Соседка за забором — просит ей участок продать. Станет, об ограду обопрется и голову мне забивает, сиськи из-под выреза выставит! Не продам! Я летом жить на даче буду! Сейчас вот в порядок приведу… А помнишь, как мы с тобой ее строили? Ты помогал… Напились раз — ты чуть с крыши не упал! — И опять глупо хихикал.
Таксист подозрительно косился, ухмыляясь иногда. Баскакову делалось неловко. Ему сначала показалось, что друг его просто дурачится, а потом вдруг стало ясно — не в себе. Но такие мысли он гнал, не хотелось верить очевидному. Таксист ждал у супермаркета, друзья, войдя, сразу направились в отдел вин и коньяков. Баскаков придирчиво выбирал виски, Валентин стоял рядом — понуро, безучастно, задумавшись о чем-то своем, безрадостном. Затем складывалась в тележку минеральная вода, нарезки салями, сыра, ветчины, апельсиновый сок. На кассе, когда Баскаков все оплатил банковской карточкой, Валентин смущенно протянул ему пятисотрублевую купюру. Сергей отвел его руку:
— Убери, Валька! Ты меня сколько раз угощал! И здесь, и в Москве… Теперь моя очередь.
Назад ехали, с тревогой поглядывая на небо, где солнце исчезло, стали появляться нагромождения низких туч. Дождевых, темно-серого с фиолетовым, цветов. А потом и дождик зарядил: осенний, мелкий, нудный. Но в дачном домике весело потрескивала разгоревшаяся печь, окутывая кухню и смежную комнату уютным, сухим теплом. Валентин достал откуда-то сильно потрепанную, но чистую клеенку, на которой разложили и расставили покупки. Баскаков помыл как следует стаканы и кружки. Друзья выпили по одной, с удовольствием закусили, стали раскованнее, на душе потеплело. Но ощущение некомфортности Баскакова не оставляло. Он смотрел в мутное от многолетней пыли оконное стекло, усеянное мелкими дождевыми капельками. На улице поднялся ветер, закружил листья, высоко взметая, обнажая корявые ветви старых яблонь. И они, голые, гибкие, замотались, словно вывешенное на веревке белье. Закланялись кусты малины, завыло в печной трубе. Валентин несмело протянул руку к бутылке:
— Давай махнем еще… Давно я такой классный вискарик не пил, да и вообще давно никакого не пил. А раньше, бывало, купишь на оптовом в Лефортово ящик и пьешь не спеша. И недорого ведь было, помнишь, Серега?
Баскаков слегка кивнул. Ему стало с грустной очевидностью совершенно ясно: поговорить-то им не о чем сейчас. Только воспоминания четвертьвековой давности и остались. Времена теплых дружеских посиделок с остротами, взрывами хохота, безобидного ерничанья, шуток, легкого опьянения закончились. Не потому, что постарели — просто оба изменились. Исчез задор, его сменила навалившаяся жизненная усталость, душа отупела настолько, что уже ничего не удивляло и не радовало так, как раньше.