«…Я далеко не восхищаюсь тем, что вижу вокруг себя;
как литератор я раздражён, как человек с предрассудками – оскорблён,
но клянусь честью, ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество, или иметь другую историю,
кроме истории наших предков, такой, какую дал нам Бог».
19 октября 1836 года в письме к П. Я. Чаадаеву
Последняя сцена «Бориса Годунова» в первом издании трагедии Пушкина 1831 года, как известно, кончалась словами Мосальского, вышедшего на крыльцо «дома Борисова» в Кремле:
«Народ! Мария Годунова и сын ее Феодор отравили себя ядом.
Мы видели их мертвые трупы. (Народ в ужасе молчит).
Что ж вы молчите? Кричите: да здравствует Царь Димитрий Иванович!
Народ безмолвствует».
В заключительной авторской ремарке слово «безмолвствует» выделено курсивом. Ниже крупным шрифтом набрано: «Конец».
Вокруг приведенной концовки «Бориса Годунова» вот уже скоро около двух веков ведутся споры, накопилась целая критическая литература, пространно и на все лады комментирующая эту, казалось бы, столь понятную фразу.
Еще И. В. Киреевский (современник Пушкина), поместивший в своем журнале «Европеец», отметил, что в
этом произведении Пушкин неизмеримо выше своих читателей и что «такого рода трагедия, где главная пружина не страсть, а мысль, по сущности своей не может быть понята большинством»Собственно именно народ в пушкинском «Годунове» — и есть главный герой, постоянный объект внимания.
И главное, он — постоянный источник тревоги и страха: «всегда народ к смятенью тайно склонен…».
Народ превозносят — и презирают. Им манипулируют.
В пушкинской трагедии четыре действующие силы: народ, бояре, царь и самозванец.
Проблема самозванства живо интересовала Пушкина. Хочу обратить ваше внимание на то, что у Пушкина понятия «самовластие» и «самодержавие» не синонимичны.
Власть, данная Богом незыблема, власть, полученная в результате «бессмысленного и беспощадного бунта» — губительна. Об этом Пушкин размышлял в заметках о втором томе «Истории русского народа» Полевого:
«Не говорите: иначе нельзя было быть. Коли было бы это правда, то историк был бы астроном и события жизни человечества были бы предсказаны в календарях, как и затмения солнечные. Но провидение не алгебра. Ум человеческий… видит общий ход вещей и может выводить из оного глубокие предположения, часто оправданные временем, но невозможно ему предвидеть случая — мощного, мгновенного орудия провидения»Свою «Комедию о царе Борисе и о Гришке Отрепьеве» Пушкин закончил осенью 1825 года, и она ему очень понравилась.
В письме к Вяземскому он признался:
«Трагедия моя кончена; я перечел ее вслух, один, и бил в ладоши и кричал, ай да Пушкин, ай да сукин сын!» Однако восторгам автора было суждено надолго остаться интимным переживанием.
Император Николай Первый, назначивший себя личным цензором поэта, рекомендовал переделать комедию в историческую повесть или «роман наподобие Вальтера Скотта», а публиковать запретил.
Только через пять лет Пушкину удалось напечатать «Годунова», и то с купюрами, однако ставить драму в театре было запрещено до 1866 года. Да и тогда из 23 сцен семь будут изъяты — а народным театрам
ставить «Годунова» останется запрещено до февраля 1917 года.
Пушкин не стал приноравливать трагедию о русской жизни к жанру увлекательного исторического романа.
И мне кажется, ответ на вопрос «почему безмолвствует» народ в трагедии можно найти в этих словах:
Бессмысленная чернь
Изменчива, мятежна, суеверна,
Легко пустой надежде предана,
Мгновенному внушению послушна,
Для истины глуха и равнодушна,
А баснями питается она
Нет комментариев