Галина Анучина и Павел Васильев.
В 1931-м Галя, наконец, получив диплом, приезжает в Москву – наступает мир и покой, когда к стихам не тянет. И стихов не стало. В конце 1932 года они снова появились, но это были уже другие стихи:
– Я боюсь, чтобы ты мне чужою не стала,
Дай мне руку, а я поцелую её.
Ой, да как бы из рук дорогих не упало
Домотканое счастье твоё.
Я тебя забывал столько раз, дорогая,
Забывал на минуту, на лето, на век –
Задыхаясь, ко мне приходила другая,
И с волос её падали гребни и снег…
Галя не читала этих стихов. Но между нею и Павлом появилась недоговорённость. Им стало тяжело вдвоём. И поэт пишет об этом:
Москва. Кунцево. Сентябрь 1932-го:
– Надо забыть о том, что нам с тобою тяжело,
Надо услышать птичье вздрогнувшее крыло,
Надо зарю дождаться, ночь одну переждать,
Фет ещё не проснулся, не пробудилась мать.
Лёгким весёлым шагом ходит по саду дождь,
Утренняя по телу перебегает дрожь,
Утренняя прохлада плещется у ресниц,
Вот оно утро – шёпот сердца и стоны птиц.
(Это еще один ремейк – Фет). В декабре Павел везёт жену в Омск – Галя на 6-ом месяце беременности. Месяц он живёт в Омске, потом возвращается в Москву. Галя провожает его до перрона вокзала, ещё не зная, что он едет к другой. Но он-то знает!
– По́ снегу сквозь темень пробежали
И от встречи нашей за версту,
Где огни неясные сияли,
За руку простились на мосту.
Шла за мной, не плача и не споря,
По́д небом стояла, как в избе,
Тёплую, тяжёлую от горя,
Золотую притянул к себе.
Живя на Палихе, Павел грустит по Гале. Одно за другим появляются три стихотворения, где он вспоминает омскую любовь. Самое замечательное – первое – об иртышских свиданиях.
– Вся ситцевая, летняя, приснись,
Твоё позабываемое имя
Отыщется одно между другими,
Таится в нем немеркнущая жизнь.
Из второго стихотворения:
– Не знаю, близко ль, далеко ль, не знаю,
В стране какой и при луне какой,
Весёлая, забытая, родная,
Звучала ты, как песня за рекой.
Но самое интересное – третье стихотворение:
– Когда-нибудь сощуришь глаз,
Наполненный теплынью ясной,
Меня увидишь без прикрас,
Не испугавшись в этот раз
Моей угрозы неопасной…
…
Свидетельствую, ты меня
Опутала, как мне хотелось,
Опутала, как вьюн в цвету
Опутывает тело дуба.
Вот почему, должно быть, чту
И голос твой, и простоту,
И чуть задумчивые губы…
И тот огонь случайный чту,
Когда его кругом так мало…
Многие считают (и даже пишут), что поэт имеет в виду чувственный огонь. И ошибаются. Чувственного огня в нашей жизни сколько угодно, немерено (инстинкт продолжения рода самый мощный из всех). А мало другого огня – огня души. Мало поэзии, высоких помыслов, самоотдачи. А у Гали это было, и проницательный муж всё увидел и отметил в своих стихах.
12 августа 1934 года в газете «Известия» публикуется стихотворение «Иртыш». Типичное для Васильева «километровое» стихотворение. Оно патриотично и славит просторы родного края:
– Камыш высок, осока высока,
Тоской набух тугой сосок волчицы,
Слетает птица с дикого песка,
Крылами бьёт и на волну садится.
Река просторной родины моей,
Просторная, иди под непогодой,
Теки, Иртыш, выплёскивай язей,
Князь рыб и птиц, беглец зеленоводый.
И в конце стихотворения мы читаем прощание с Галиной, покаяние перед той, которую когда-то он так жестоко оставил на берегу этой реки.
Я б с милой тоже повстречаться рад:
Вновь распознать, забытые в разлуке
Из-под ресниц позолочённый взгляд,
Её волос могучий перекат
И зноем зацелованные руки.
Чтоб про других шепнула: «Не вини»,
Чтоб губ от губ моих не отрывала,
Чтоб свадебные горькие огни
Ночь на баржах печально зажигала,
Чтобы Иртыш, меж рек других скиталец,
Смыл тяжкий груз накопленной вины,
Чтоб вместо слёз на лицах оставались
Лишь яростные брызги от волны.
Жаль Галю, но ничего не поделаешь. Обстоятельства были не на её стороне. Что было делать Павлу? Бросить Москву? Уехать в Омск и там «вить гнездо»? Это было бы смерти подобно, ведь весь смысл его жизни был в другом: он мечтал стать первым поэтом Страны Советов. Такое было возможно только в том случае, если бы он остался в Москве. И он остался… С Леной… На Палихе. Конечно, отец понимал, что поступает подло. Но… стихи пересилили.
Он уехал в Москву, оставив решение своих семейных проблем "на потом". Лена подчинилась ситуации, не требовала разрыва с Галей, терпела до времени такое положение. А что же Галя? Она, конечно, страдала – её оставили самым безжалостным образом.
Но всё же, расставшись с мужем, она осталась для него светлым ангелом. Её страдания были вознаграждены самыми пронзительными стихами в её честь – всего двенадцать стихотворений! До последнего она верила его письмам, которые он не переставал ей писать и, в которых он уверял, что любит только её. И даже в последней своей (предсмертной) поэме «Христолюбовские ситцы» отец вспоминает о маме:
– От свежака пенноголова,
Вода шаталась не спеша,
Густого цвета золотого,
И даже в пригоршне ковша
Она ещё была медова...
Она ещё была, как ты,
Любимая!
Забыто имя –
Не оттого ль в горчичном дыме,
По-псиному разинув рты,
Торчком,
С глазами кровяными
Восстали поздние цветы!
Итак, эстафету перехватила Елена Вялова – теперь она обеспечивала тылы. Странно, что папа с мамой так и не расстались – отец этого не хотел. Уже в 1934 году он писал в очередном письме: «Галюсик, верь не верь – несмотря ни на что я всё-таки только тебя одну люблю, и рано или поздно (я постараюсь поскорее) мы будем вместе». Ну, как можно таким словам не поверить? И мама поверила. И ждала.
Семья Васильевых поначалу тоже надеялась, что Павел «образумится». Когда поэт привёз в Омск Лену в 1934 году, был страшный скандал. Николай Корнилович выгнал их с Леной из дома со словами: «У меня одна сноха – Галина». Во второй их приезд (1936 год) дед утихомирился.
Позже, в 1956-м году, Елена Александровна говорила мне: «В 1936-м у нас с Пашей всё уже было хорошо». Охотно верю. И всё же Галину никто не собирался вычеркивать из семьи.
Вот я читаю книгу Сергея Поварцова «Всё прошлое с нами». В ней на с. 59-75 очерк «Судьба учителя» о том, как в 1942 году мой дед, Николай Корнилович Васильев, был расстрелян по приговору Ново-Сибирского областного суда. Расстрелу предшествовал арест в ноябре 1939 года, на котором случайно присутствовала я. Мне было тогда 6 лет. Я только помню, что зажёгся свет и по комнатам ходили чужие люди. Сохранился документ, где дед даёт сведения о семье: …в том числе называет «Павла и его двух жён – Галину Анучину и Елену Вялову…»
Нет комментариев