ВАСИЛИЧЕ ДА ПРЕКРАСНОЙ ЛЕБЁДУШКЕ
НАСТАСИИ ЕРМОЛАЕВНЕ
Гой ты, славный добрый молодец, красна девица да соколица, мудрый старец со своей женой! Да поведаю вам повесть страшную, повесть об Иване да Василиче, что засел в своём граде Китеже, граде славном на озере Светлоярове. Да и было у того Василича сорок теремов, сорок сорока церквей, да и сорок красных жён, жён-лебёдушек.
Как пойдёт одна в церковь ко утрени помолиться за здравие Ивана Василича. Переваливается она в походочке уточкой с ножки правой на ножку левую, белокожую с нежно-розовой, как цветок в саду, своей пяточкой. Босичком ступает по травушке, по зелёной густой муравушке. Рядом с нею птички всякие так и вьются, на неё глядючи, не нарадуются тому, что лебёдушка, эта жёнушка чинно шествует да ко утрени в воскресение. Если б знать наперёд, что с ней сбудется, не пустил бы её бедняжечку из двора своего строгий старый муж, что по имени называемый Иваном Василичем. А как звать-величать эту славную его жёнушку, что идёт босичком в церковь ихнею, в православную, белокаменну, с золотым крестом да на маковке. То Настасьюшка, дочка младшая самого отца-батюшки Ермолая Спиридоныча, настоятеля этой церковки, куда держит путь эта жёнушка-красавица лет пятнадцати всего отроду.
До сих пор нам не ведомо, почему шла одиношенька, почему не взяла подруженьку, ни работницу и ни братика-храбра воина Алёшеньку. Вот идёт она и не ведает, что навстречу едет хор цыган, средь которых молодой певец в красной шёлковой рубашоночке. Его кудри чёрные, будто крылья ворона, на ветру развеваются. А и скачет он на коне лихом, жеребце гнедом в серых яблоках. А уздечка у коня да серебрена, а седло-то под ним позолочено. Вот подъехал он к нашей Настеньке и схватил её за косы русые. И своей рукой богатырскою, как былиночку, поднял и к себе привлёк. Целовал он её в губы сахарны, да в румяные щёчки, словно яблочки, наливные яблочки анисовые. И помчался он с ней в славный табор свой, что в шатрах живёт испокон веков.
Вот прошёл тот день-воскресение, нету Настеньки. Не дошла она и до церковки, не видал никто, как её цыган на лихом коне вдаль с собой увёз. Уж не ведает этот старый муж, где жена его ненаглядная, где же Настенька затерялася. Он от злобы трясётся каждый божий день, слёзы горьки льёт кажду ноченьку.
А цыган молодой нашу Настеньку называет женой своей, женой милой-премилой, ненаглядною. Забавляется с нею каждой ноченькой тёмною, с зари вечера до зари утренней. И луна со звездой восточною видит Настенькин грех, грех бедняжечки. Но недолго счастие длилося, надоела цыгану красавица. Стал он гнать нашу голубушку от себя к мужу старому, что зовётся Иваном Василичем. И пошла она уж тяжёлая босичком по траве густой, да некошеной. А в себе несёт плод любви своей, плод цыганский неожиданный. Когда шла она через тёмный лес, повстречала шайку разбойников. А их главный бандит-атаман раздевал до гола нашу Настеньку, а разбойнички-молодчики над нею творили насилие, насмехаючись. Сожгли платье её на костре большом. Что ей голой теперь делать-то? Куда путь держать, не ведает. Стыдоба-то какая теперь для Настеньки. Видно, Бог-Господь от неё отвернулся вдруг. Видно, ангелы крыльями сизыми побоялись прикрыть груди белые. И решила она свести с жизнью счёт, обрести себя на погибель лютую, утопиться ли, иль повеситься. Но сморил сон волшебный Настасию Ермолаевну, и лежит она голышом в траве-муравушке. Звери лютые её не трогают, птицы разные её баюкают, распевая песни райские.
В это время по лесу шёл муж её, муж Иван-то Василич, старый хрыч. Видит он, как его жена лежит голая средь густой травы, широко ноги белые пораскинувши. Гнев в глазах его, как огонь в печи, вспыхнул яростно быстрой молнией. И стегнул сей муж нашу Настеньку плетью новою по ногнам-грудям бело-розовым. Но не дрогнули её ручки белые, только слёзы из глаз потекли ручьём. Вся в кровище лежит наша Настенька, а кругом тишина приключилася. Звери лютые все попрятались, перестали петь птицы певчии. Ну а Настенька виновата в том, что красавицей уродилася. Потому-то она мужикам лихим, что ей встретились, приглянулася.
А Иван-то Василич, этот злыдень-муж топором вырубает кол осиновый, чтоб на нём нашла жутку смерть молодая краса-лебёдушка. Душегуб-злодей предвкушает вой, как взревёт от боли его Настенька. Был бы рядом здесь мерзкий герцог Сад, позавидовал бы выдумкам Василича. А Иван-то Василич не торопится, удовольствие мести растягивает, на глазах кол осиновый ошкуривает, приготавливает казнь лютую.
Но не знал он, злыдень, что Бог милостив. Заступился он за Настеньку в виде юноши в золотом венце. Он на кол посадил мужа старого. И тот корчился, на колу сидючи.
Оклемалася наша Настенька, раны вдруг у ней затянулися, груди белые налились огнём, страстью жгучею, неуёмною. Только вдруг исчез тот Спаситель-Бог с золотым венцом в волосах густых.
Поднялася красавица ненаглядная, встала она на ножки белые с пяточками, как розов цвет, и пошла куда глаза глядят, глаза ясные цвета небесного. Вот пред нею избушка стоит, дверь-то отперта, вряд кто в ней живёт, пустота кругом. Там нашла она платье крестьянское, лапоточки нашла лыка липового. Надевала на себя это убранство и смотрелась в бадью со святой водой, удивляясь своей красе неписаной.
Только повесть моя не окончена. Слез с кола осинового старый Настин муж. Не подох на колу осиновом. Видно, черти его спасли, пожалели мерзавца лютого. Он пошёл по следу жены своей и дошёл до избушки той. И решил злыдень сжечь избу ночкой тёмною со своей женой. Он подпёр дверь-то колом осиновым, что с собою взял. Задымился домик, пламя вспыхнуло и сгорел дотла, до белы золы. Только Настеньки в доме не было. Ещё днём ушла по грибы она, да по ягоды, но случилось так, что в лесу глухом заблудилася. Только к утру, вернувшись, увидела снова мужа воскресшего старого, нелюбимого злыдня гадкого.
А в том домике проживали-жили семь красавцев писаных. Нет, не семь богатырей и не семь гномов маленьких, а семь бурых волков – стая лютая. Как увидели, что их дом сгорел, озверели по-настоящему и решили они сожрать нашу Настеньку вместе с Иваном по отчеству Василичем. Но когда подошёл их вожак седой ко Ивану Василичу, то стошнило его от дурного запаха, так как обосрался Василич от страха страшного. И сказал тогда Ивану Василичу седой мудрый вожак лютой стаи той: «Ты, засранец, почто наш дворец спалил? Иль не ведал ты, что в нём мы живём!? Собрались мы, было, сожрать тебя, только псов вонючих нам не надобно. Так и быть улепётывай отседова поскорее, гад!»
И пошёл старый муж Настеньки ручей-речку искать, чтоб штаны стирать-полоскать свои засраные. Говорит волкам Настенька: «Я и так мечтаю умереть смертью лютою, только жалко одно, что со мною погибнет чадо малое, что под сердцем ношу уж полгода я, чадо семени цыганского. Виновата я, что в ваш дом пришла, и на вас беду собой навлекла. Вы дождитесь, пока роды пройдут, будет и у вас свой Маугли. А меня вам не грех и сожрать тогда». Речь-то Настинькина волкам понравилась, и решили они подождать рождения человечка нового.
В это время злыдень, гад проклятый Иван Василич, штаны выстирав, в город свой пошёл скликать охотников, чтоб убить-истребить стаю волчию, особливо же вожака их его опозорившего, при жене назвав засранцем вонючим до блевоты несдержанной.
Эх, как повесть-то моя быстро сказывается, только время порой долго тянется.
Вот вернулся в то место Иван свет Васильевич и привёл с собой сорок охотников, что в туза бубнового с сорока шагов, да с глазами, завязанными чёрной кожаной лентой, без труда поражали цель. Только нет ни стаи волчьей тут, да и нет тут Настасии Ермолаевны.
А ушла стая волчья вместе с нашей Настенькой в леса дикие, дремучие, растянувшиеся до самого Мурома, а где жил-поживал уже тридцать лет и три года ещё Илья Муромец, на печи сидел, инвалидом будучи. И пришла к нему в дом наша Настенька. Приглянулась она Илюшеньке, только с печки слезть он один не мог, ему брат Кондрат помогал всегда.
Как увидел он нашу голубушку, силы сразу проснулись в нём богатырские. Соскочил он с печи быстрёхонько, обнимал, целовал он голубушку. И поведала она Илье Муромцу, что живёт-растёт её малый сын во глухом лесу в стае волчьей как их брат меньшой.
Говорит ей Илья Муромец: «Не порядок, Настасия Ермолаевна, чтобы жил человек среди лютых волков, вместе с ними кровью жажду утоляючи. Мы пойдём с тобой в леса муромские, заберём к себе чадо малое, чадо малое, неразумное».
Но случилось вдруг здесь горе русское. Налетели, как вихри, полки татарские с их ордынским ханом Батыем Чингизханычем. Испугалась Русь, испытала дрожь. Уж Рязань в огне полыхает вся. Так и в Муроме скоро будет чай. Да, пришла, видать, лиха годинушка.
Ну а как поживает наш старый хрыч, что убить-погубить хотел Настеньку, ненаглядную нашу голубушку. Тридцать девять жён-то осталося, есть кого обнимать-целовать до последних дней. Все они красавицы писаные, только точит грусть-печаль Ивана Василича, что не смог отомстить за предательство своей юной жене Настеньке, Настасии свет Ермолаевне.
Вот подходят рати татарские к славному граду Китежу, к чистому озеру Светлоярову. Только нет в этом славном городе удалых молодых защитников, ибо жёны Ивана Василича не смогли понести малых чад от него. Сам Господь-Бог решил, чтоб под воду ушёл этот Китеж-град. Утонули все, кто в том граде жил, и теперь средь людей лишь сказанья живут о невидимом граде Китеже.
Ну а как же дела у Настеньки? Захватили в полон её татары монгольские во Муроме, привезли на показ хану подлому, самому Батыю Чингизханычу. У шатра его белый конь стоит, знамя бога войны У Яна Сульдэ на ветру развевается. Посмотрел Батый на Настасию Ермолаевну, говорит Батый своим мурзам в шатре: «Нафига мне ещё одна русская красавица? У меня их и так не считано. Пусть возьмёт её в наложницы друг мой новый Кунанбай Тимербаевич».
Взяли Настеньку за рученьки белые, повели в шатёр Тимербаевича. Вот заходит она в шатёр татарский-то, там коврами персидскими всё закрыто-позавалено. В глубине шатра на подушках сидит Кунанбай Тимербаевич, на подушках из пера лебяжьего. Рядом с ним девы красные молодые татарские. Косы у них чёрные, как змеи, бегут по крутым плечам, шаровары у них из парчи серебреной, груди голые золотыми монистами с дорогими каменьями изукрашены. Говорит Кунанбай Тимербаевич, на родном-то русском языке изъясняется. «Ну вот встренулися мы с тобой, краса моя ненаглядная, дорогая жёнушка Настасия Ермолаевна». И узнала тот голос наша Настенька, голос старого своего мужа, гада мерзкого. «Погляди-ка мне в очи глазёнками своими ясными, что-то я не вижу в тебе радости. Али не соскучилась по мужу-то? Али приглянулся тебе здеся другой кавалер средь татар-монгол?
Закружилася головушка у Настеньки, слёзы брызнули, ручки-ножки задрожали вдруг. Говорит она ему тихим голосом: «Как ты, старый пердун, туточки оказался-то? Как ты, гад ползучий, не сгинул в озере Светлоярове вместе с Китежем-градом, с родным домом моим? Предал ты, Иван-скотина Васильевич, нашу Родину, что святая Русь. Да гореть тебе в гиене огненной за предательство веры християнской-то».
Засмеялся Иван Василич-хват, засмеялись с ним девы татарские, что от хохота ихнего колья шатра закачалися. И вбежали тут воины татарские посмотреть, что в шатре приключилось-случилося. Почему шатёр ходуном заходил. А Иван-Кунанбай соскочил жеребёнком с подушек-то, он схватил в свои руки арапничек из пеньки, да волос русских жён, да с навоем шёлквым. Да как начал стегать он Настасию Ермолаевну по крутым бедрам, приговаривая: «Вот тебе, жёнушка, за любовь твою и за мать твою, что тебя родила в мученьях-то. Нет, голубушка, не уйти тебе от меня до могилы твоей, до тех пор, покуда не сгниёт твоя плоть, греховодница. Я и сына твоего малого из лесов Муромских сюда привёз, чтоб тебе показать отродье твое цыганское, на четвереньках ползущее, аки волки бурые научили его. На цепи сидит он топереча, воду он не из кубка пьёт, а из лужи лакает, как смердящий пёс, весь блохами искусанный. Да и жрёт он с земли объедки мои».
Задаю я себе вопрос риторический в отступлении своём лирическом: «Это что же, люди добрые, зло кругом царит? Всё добро-то куда подевалося? Кровь людская, как водица, ручьём-речкой течёт. Мало что ли её от набега татарского? Так и русский князь иль наместник царя тоже, глянь кровопиюшка , будто дикий зверь. Видно, Бог-Господь отвернулся от нас. Видно, ангелы его сизокрылые со своим Михаилом-Архангелом не желают сразиться с силой тёмною, бесовскою. Где ты, славный богатырь Илья Муромец, где ты Новгородский князь Добрыня Никитович. Да гусляр-балагур богатырь Алёшенька Попа Китежского сын, родной братец нашей Настасии Ермолаевны? Где ты стая бурых волков с ихним мудрым вожаком Акелой-воином, мудрым наставничком русского Маугли? Все куда-то позапрятались, все куда-то сгинули, и ни пискнет никто от страха великого.
Время быстрой стрелой летит, когда сердце в любви горит. А когда душа наша Настенька на цепи сидит, оно тянется, как сопля из носа старика дряхлого Ивана-Кунанбая Василича-Тимербаевича.
Опять до гола раздел нашу Настеньку гад ползучий её старый муж. За погляд теперь деньги берёт он с воинов татарских-то. Ну а ежели кому приглянулася, отпускает её на ночь тому за деньги немалые: серебряные дирхемы арабские, да золотые дирхемы Золотой Орды. За ночь пять дирхемов берёт золотых, за погляд же берёт по десять серебряных. Уж полны сундуки его серебром-золотом, дорогими каменьями голубыми яхонтами-лазуритами, да аквамаринами, да сапфирами, да жемчугом с моря Индийского.
Говорит хан Батый Чингизханович: «Это что же в моём войске-орде делатся? Воевать надо, Киев брать. Там все в золоте маковки Софии Святой, а тут мы в Рязанской земле по ночам с бабами кувыркаемся. Покажите джигиты татарские удаль молодецкую в битве-бою, а не на ложе с Настасией Ермолаевной, опалой женой нашего верного друга, да брата надёжного Кунанбая Тимербаевича».
И кричали ордынцы: «Аллах акбар!» что с арабского означает «Аллах велик!»
Сколько раз я слыхал о погибели молодца умного, да красавца писаного, а бездельника да ворюгу-убийцу-насильника земля носит до самой до старости. И пример тому Иван Василич-гад. Даже кол осиновый, на котором сидел, не убил его, не нанёс ему рану смертную.
И пришёл посмотреть на Настеньку полководец Батыя Чингизханыча сам Сугебэй Хужебегович. А как глянул он на Настасию Ермолаевну своим глазом орла-беркута-сокола, затряслася Настенька, как осинов лист, испугалася взгляда лютого. Пятна красные побежали по ней, по рукам-ногам, словно маков цвет. И сказал Сугебэй Хужебегович: «Это что за чучело огородное? В пятнах бурых, как зверь невиданный? Вы рехнулись что ли, храбрые воины татарские, что вы эту чучелу за красавицу писану приняли? Привяжите её ко столбу дубовому, да посмотрим на наших лучших лучников, тех, что будут стрелять в неё с пятисот шагов. Но упал в ноги хану Батыю Кунанбай Тимербаевич, говорит ему таковы слова: «О великий хан, русских царь земель, самый мудрый вождь, храбр, как ярый лев, как орёл степной, меня выслушай, а потом убей, коль не то скажу. Не хочу потерять я подарок твой. Твою милость, как дар мне, сошедший с небес». И ответил своему другу шкурному сам великий Бату-хан Чингизханович: «Не серчай, Кунанбай Тимербаевич! Я другую подарю тебе наложницу, деву красную татарскую, красотою затмившую солнце светлое, что в ночи, на её голо тело глядючи, луна бледная иззавидовалась».
Привязали верёвками пеньковыми, да ремнями сыромятными нашу Настеньку ко столбу высокому посреди степи.
Затрубили трубы медные, барабаны издали звуки грохота. Собиралась орда в поле дикое, хоть и русское, да не в чистое. Десять лучших стрелков подошли к Хужебеговичу с луками кленовыми в человечий рост. Первый лук целовал, тетиву из десяти бычьих жил да пристраивал. Доставал из колчана стрелу серебра чистого с золотым наконечником. Вот вложил он стрелу в тетиву из могучих бычьих жил, натянул её изо всех своих богатырских сил, и запела стрела, полетела, как молния. Только был недолёт той стрелы, опозорился воин начисто. Вышел тут второй. Заорала орда «Ура!», и в ладошки захлопала и ногами затопала. Вот натягивал этот тетиву из пятнадцати бычьих жил, да вставлял в неё стрелу булатную. И запела стрела песню звонкую, песню нежную да победную. И опять не попал этот воин в столб, перелёт стрелы оказался-то.
Видит Бату-хан Чингизханович, что бойцы его опозорились. Приказал он им головы сечь, что тотчас и было исполнено. И собакам кинули тела их оплёваны. Остальные восемь лучников вдруг ослепли все. Тут и понял Батый Чингизханович, что убил без вины виноватых он. Видно, силы небесные, а возможно, сам бог заступился за жену Кунанбаеву.
Но всё связаны её руки белые. А за то, что в неё не вонзились стрелы острые, решено было наказать её десятью ударами кнутом-арапником. Только боль не чувствует Настенька, только кнут не бьёт, а гладит тело красавицы. Принесли слуги к столбу хворост-сушняк, подожгли было, да погас в тот час. Так и стала святой эта Настенька, Настасия свет Ермолаевна.
С неба синего спустились вдруг на конях богатырских своих воскресшие витязи древнерусские. Святогор-богатырь, богатырь князь Вольга Святославович с ним Микула Селянинович, богатырь Дюк Степанович, новгородец-богатырь Василий Буслаевич, Богатырь Никита Кожемяка, с ними ещё Дунай Иванович, Ставр Годинович, Чурило Пленкович, Колыван Иванович, да Иван Данилович. А из дальних лесов Муромским на подмогу спешат наши три богатыря, три друга неразлучных-то. То могуч богатырь Илья Муромец, свет Иванович, богатырь, новгородский князь Добрыня Никитович, да лихой богатырь, родный брат Настеньки Алёша Ермолаевич сын попа Ермолая Спиридоныча.
Началася тут битва страшная, полегли вороги на поле диком незнаемом, да и наши богатыри сложили свои головы буйные, только в песнях-былинах поют о них гусляры-певцы.
А куда пропал Иван-Кунанбай Василич-Тимербаевич? Никто его посля не видал, не видывал. Испарился, видно, гадкий-прегадкий гад по воле Господа-Бога Творца Земли Русской той.
А к Настасии-то Ермолаевне , святой великомученице и утешительнице ненче православные христиане со слезами горькими обращаются: «О, многострада́льная и прему́драя великому́ченице Христо́ва Анастаси́е! Ты душе́ю на Небеси́ у Престо́ла Госпо́дня предстои́ши, на земли́ же да́нною тебе́ благода́тию разли́чная соверша́еши исцеле́ния. При́зри у́бо ми́лостивно на предстоя́щия лю́ди и моля́щияся пред о́бразом твои́м, прося́щия твоея́ по́мощи: простри́ ко Го́споду святы́я моли́твы твоя́ о нас и испроси́ нам оставле́ние согреше́ний на́ших, неду́жным исцеле́ние, скорбя́щим и бе́дствующим ско́рую по́мощь: умоли́ Го́спода, да пода́ст всем нам христиа́нскую кончи́ну и до́брый отве́т на Стра́шнем Суде́ Свое́м, да сподо́бимся и мы ку́пно с тобо́ю сла́вити Отца́, и Сы́на, и Свята́го Ду́ха во ве́ки веко́в. Ами́нь».
Вот и повесть моя к своему концу пришла. А кто встретил конец, значит, он молодец.
22 января 2023 г.
Вл. Котельников
Присоединяйтесь к ОК, чтобы посмотреть больше фото, видео и найти новых друзей.
Нет комментариев