(Часть 2)
Продолжение * * * * *
А между тем, на чистом берегу речном
Поспешно прихвостни боярские и слуги,
Шныряя взад-вперед туда-сюда бегом,
Готовили к отплытию супругам струги.
* Струг – русское плоскодонное парусно-гребное судно XI-XVIII веков, служившее для перевозки людей и грузов. Оборудовано съемной мачтой с небольшим прямым парусом
Лишь к вечеру спустили струги в воду,
И в даль далёкую их плавно понесла Ока.
Простились, поклонившись, берегу родному.
За бо́ртом стругов тихо плещется река.
Меж тем уставших моряков, бояр и слуг,
Уж выбившихся за тяжкий день из сил,
Сморила суета, и потянуло всех ко сну,
Лишь кроме тех, кто в ночь дозорным был.
Средь тех, что был в дозоре старший струга
Невольно взгляд бросал и томно воздыхал.
Пока спала с детьми его уставшая супруга,
Февронье он внимание чрезмерно уделял.
Княгиня же поняв излишнее вниманье,
Вдруг поросила зачерпнуть воды с реки.
И с левого и с правого борта ровной глади,
И пробовать где лучше вкус, с какой руки.
- Вкус одинаковый, – боярин ей ответил
- В чём разница никак мне не понять.
- Вот так же есть и естество у женщин,
Не стоит женщину на женщину менять.
- Ведь муж не должен возжелать чужой супруги,
А верен должен быть одной жене и навсегда.
Чтоб вместе одолеть все жизни долгой их натуги,
И будет милостива к обоим им тогда судьба.
Боярин мудрости княгини удивился,
И, получив столь жизненный урок,
С поклоном низким он к штурвалу удалился
И верности жене своей он дал зарок.
А свежий ветер раздувает паруса
И хлопает над головой Февроньи,
И полный месяц освещает небеса,
И звёзды словно падают в ладони.
Лишь слышны скрипы мачт в ночной тиши,
Да сиплый скрип уключины на стругах,
И всплеск об бо́рты волн Оки-реки,
И разговоры моряков в раздумьях:
«- Куда они плывут? - В какие земли?»
«- И что ж их ждёт в неведомом краю?»
«- Что встретят они там? - Смерть ли?»
«- А может, будут жить там как в раю?»
И вот, пристали к берегу ночлег искать
И взялись на ночь разгружать поклажу.
Палатки в полутьме быстрее водружать,
Дозоры выставлять, на стругах стражу.
В раздумьях горьких князь поодаль отошёл,
Присел на камень, вглядываясь в даль.
И от чего же он ушёл? И вот к чему пришёл?
А на лице его кручинилась печаль.
- Ты не печалься князь. Унынье тоже грех, -
Петра Февронья в шёпотом тихонько утешала.
Подумай лучше князь сейчас о тех
Кто шёл с тобою с самого начала.
- Бог милостив. Поверь, не пропадём.
Поможет нам, иль ты в него не веришь?
Лишь тихо за руку его взяла: - Пойдём.
И милость Божью ты на себе проверишь.
Поднялся с камня Пётр, пошёл с женой
К костру, в котором пламени играли языки.
Срывался в небо вверх столб искр золотой
И кое-где на палках тлели красным угольки.
А по краям кострища были вбиты колья,
Чтоб приготовить пищу для дружины.
И указав на них, промолвила Февронья:
- Ты видишь муж, они огнём уже не живы.
- Поверишь ли ты, княже, в милость Божью,
Коль вместо кольев, те, что преданы огню,
Наутро будут колыхаться лёгкой дрожью
Два деревца зелёных в бризовом ветру.
Князь ободрился и негромко засмеялся:
- Моя ж ты ладушка, меня утешить норовишь?
Пойдем-ка лучше спать, сегодня я устался,
И ночь сгустилась, и вокруг давно уж тишь.
Меж тем усталость опустилась им на плечи,
И в сон клонить зевотой стала ночь сильней,
И звёзды стали яркими как в церкви свечи.
Ведь утро против ночи верно мудреней.
Наутро князя разбудили крики удивленья.
У пепелища слуги верные его толпились,
И повар с А́никой смотрели без стесненья,
Как деревца листвою сочной зеленились.
Вокруг кострища то, что пламенем вчера горело
С весёлым треском распуская искр столбы,
Два стройных деревца листвой своей шумело
И кольев пламени не трогал жар как бы.
Князь Пётр удивлён был явно безгранично.
И как такое может в белом свете быть.
Ведь он не верил в это чудо, дивясь лично,
И благость Божию умом и верой оценить.
К нему Февронья подошла почти неслышно,
Коснулась ласково его плеча своей рукой:
- Вот видишь, я же говорила, получилось.
Коль веришь в Господа, то будет мил с тобой.
Один из слуг невнятно что-то говорил,
Бессвязной речью сильно заикаясь:
- Прошу прощенья, я заснул, не уследил, -
А сам такому диву сильно удивляясь.
* * * * *
Меж тем боярство не поделило власти,
На Муром беззаконье жуткое нашло.
Пришли и большие ещё напасти,
И в город время смутное пришло.
Боярство ненавидеть люто ближних стало,
Друг друга клеветою низко оскорблять.
Безжалостно, надменно и коварно
Друг друга начали бояре убивать.
Оброки выросли с народа многократно
И нечем стало жён, своих детей кормить.
Боярство ж обнаглело, будь оно неладно.
В народе встал вопрос: - Как дальше жить?
Красивые, резные, расписные беспощадно
Вдруг вспыхли «красным петухом» дома бояр.
И словно голодом томимый, очень жадно,
Съедал безжалостным огнём своим пожар.
И факелы огромных всполохов ужасных,
Как будто бы в руках архангелов возмездья,
Перелетали с крыш домов, торжищ боярских
С огнём коварным поднимались в поднебесье.
И ночью тёмной стало, словно днём светло.
Народ в своих бесчинствах сильно лютовал.
- Верните князя нашего скорее на престол!
- Иначе свергнем всё огнём! - народ кричал.
- Пусть возвернётся Пётр с княгинею домой!
- Пусть снова будет править Верою и Правдой!
- Верните князя в Муром, в дом его родной, -
В ушах бояр гремело эхом многократно.
Объял весь город ужас, сердце цепенящий.
В глазах боярских виделось безумство
И холод пронизал всю душу леденящий,
В сердцах стучало и рвалось тревоги буйство.
И не прошло трех дней, как к берегу Оки
Перед шатром Петра с его любимою супругой,
Гонимы страхом, по течению реки,
Причалили боярские побитые два струга.
Из них посыпались бояре все на брег песчаный,
Упали ниц и на коленях приползли к Петру
- Просить прощения пришли мы, княже величавый,
Вернуться просим, ты услышь, пожалуйста, мольбу!
- Прости, князь Пётр наш ты милосердный!
Вернись скорей, избавь град Муром от греха!
- Великодушен будь, и будь же к нам любезный!
- Прости, что завистью была полна душа!
Средь тех бояр был Тимофей Тарасьев
И друг его Данила тоже рядом был.
На них одежды все разорваны на части
И от пожарищ чёрные на них следы.
Все лица в копоти, на теле видны раны,
Побиты дюже, руки в чёрных синяках.
- Прости нас, княже! Ты прости нас Бога ради!
- Будь князем Муромским и славься ты в веках!
Князь поднял жалкого Тарасьева с земли:
- Простил я вас давно уже. Ступайте с миром.
А чтоб вернуться в Муром мне в права свои,
Спросить княгиню нужно вам, мою супругу.
- Как скажет вам она, так пусть оно и будет.
Коль пожелает вновь вернуться в славный град –
Тот час с женой на воду спустим наши струги
И возвернёмся в край Муромский родной назад.
Тут из шатра из своего Февронья вышла.
К ней бросились с мольбою жалкие бояре.
Наперебой, толкаясь и слюною брызжа,
В лохмотьях на колени пред княжною пали:
- Прости Февронья за бездушье наших жён и нас!
- За то, что мы княжной тебя не привечали!
- Мы просим вас вернуться в Муром сей же час!
- Вернитесь в Муром, - наперебой бояре заклинали.
Февронья слушала бояр совсем без злобы:
- Вы встаньте и идите к князю вашему Петру.
Спросите, что велят ему души́ нутробы.
Коль согласится он, так значит быть тому.
- Господь две дивные способности нам дал:
Что помнить вечно, что забывать сиюминутно.
Но помнить нужно доброе, всех нас Он призывал,
А зло и зависть забывать ежесекундно.
* * * * *
Когда с попутным ветром на раздутых парусах,
Скользя по глади, показались оба струга,
Под звон колоколов и со слезами на глазах
На берег высыпал народ – весь Муром.
В спокойствии тут потянулись дни о днях,
В смиренности и благости поплыли годы,
В делах житейских, княжеских делах,
В постах мирских, в молитвах к Богу.
Князь Пётр правил совестью и честью
Боярам боле спуску вовсе не давал.
Всех по делам судил, судил не местью.
И люд простой князь Пётр не балова́л.
Февронья многие творила чудеса –
Больных лечила, многих исцеляла.
По всей округе шла о ней молва,
Что верой Божию она людей спасала.
Сироток, окружив заботою своей,
Дома призрения им строила, приюты.
Посильну помощь для монастырей
Оказывала в чуть свободные минуты.
С любовью и добром, и чистой верой
Февронья всячески вступалася за вдов.
И с чистым сердцем, с присущей ей манерой
Она была, как будто бы, сама любовь.
Порой деви́чью бытность вспоминала,
Февронья с радостью садилась за шитьё.
И ткань ткала, и всякую одежду расшивала,
И отдавала си́ротам и бедным тут же всё.
И Пётр в свете добродетельной жены,
С годами сильно изменился добротою.
Слагали песни седовласые волхвы
О княжении Петра, о благодати и покое.
Лишь изредка супруги в день Петрова,
Отбросив все рутинные заботы и дела,
Держась за руки, вместе шли без уговора
В бескрайние, ромашкою цветущие, поля.
И там, средь разнотравья и цветов,
Букеты из ромашек в поле собирали,
С их нежно-белым цветом лепестков
И словно солнышки их жёлтые венчали.
Февронья ж делала венки себе и мужу
В знак верности своей и их любви.
В глазах читалось, даже слов не нужно,
Как дороги они друг другу, как близки.
* * * * *
Но Старость - бабка дряхлая со скрюченной клюкой
Подкра́лась к любящим супругам незаметно
Украсила чела супругов серебристой сединой,
Морщины видились у них на лицах повсеместно.
И в Божьем храме пред иконами святыми,
И в доме в горнице с мольбою у киота впредь,
Все чаще Господа состарившись просили
Возможность в день единый умереть.
В любви великой данной свыше им
Составили они потомкам завещанье:
«Не разлучать и после смерти скорбной их,
И схоронить в гробу одном, сделанном из камня.»
Для этого, по княжьему веленью, слуги,
Три дня, три ночи не покладали рук своих.
Каменотёсы, в кровь сбивая руки,
Тесали в камне гроб единый на двоих.
В одном огромном камне из гранита
Два гроба лишь с перегородкой смежной,
Чтоб после смерти были их тела сокрыты
В единой усыпальнице двойной наде́жной.
* * * * *
Однажды князь позвал к себе княгиню
И, усадив с собой старушку возле рядом,
Взяв нежно руку тонкую её своими,
Задал вопрос, который его мучил тяглом:
- Скажи, любимая моя и радость жизни нашей,
Коль я монашество приму и в чин хочу вступить,
Пойдешь ли в монастырь, чтоб стать монашкой,
Чтоб ближе к Богу нашему с молитвой быть.
Чуть помолчав, ответила с поклоном низким:
- Давно я думаю в монашество уйти от мира.
Не знаю никого, кто был мне боле близким,
Лишь твоего решения я жду так терпеливо.
- Хочу быть ближе к Богу и молиться.
Хочу жить с твердой верой во Христа.
Хочу вставать и на ночь спать ложиться
С молитвой праведной в своих устах.
- Среди мирских забот, молвы, соблазнов
Нельзя достичь святого совершенства.
И Господом не будешь ты обласкан,
Когда настанет смертный миг блаженства.
И Пётр князь продолжил эту мысль Февроньи:
- В святых писаниях Иоанна Златоуста говорится,
Есть разница меж тихой пристанью и морем,
В котором сила бури, шторма мощь таится.
Не вняли горожане твердого решенья.
- Как можно славу, власть, почёт, богатство
Сменить на жалкое монашье отрешенье.
- Как можно кельей засменить дворцов убранство.
«- В миру, ведь тоже, можно Богу помолиться.»
«- И в церкви можно с Богом быть наедине.»
«- И не зачем в монашество стремиться.»
«- И много дел ещё мирских есть на земле.»
Но все ж решение супругов непреклонно,
И к постригу готовиться четою стали.
Молились еженощно и пуще ежедённо,
В постах обеты Господу давали.
Давидом Пётр в монахи наречённый,
И принял постриг в Спасском монастырском храме.
Февронья ж Ефросиньей наречёна,
Нашла себе приют в монастыре в Успенском храме.
Монашеский устав он тверже камня,
И быт монахов скрыт семью замками.
Неведомо, как жили сестры, братья,
И как молились в скудных кельях днями.
И если в жизни люди с бесами воюют,
Как с агнецами насколько сил хватает,
То в монастырских кельях страсть бушует,
Как с тиграми монахи в бой вступают.
Но лишь известно, что влекомые молвою,
К монахам праведным шли люди вереницей.
Спросить совета мудрого, очиститься душою
И вместе с ними Богу в келье помолиться.
Так проходили месяцы, тянулись годы
В молитвах за грехи мирские плата,
И сколько прихожан, их душ спасённых
Не перечесть, лишь времени затрата.
Но даже разделенные друг с другом,
Сердца их бились словно в унисон.
И мысли были полны у супругов
Любви высокой к Богу у святых икон.
* * * * *
И вот однажды тёплым днём июньским дивным
Вошёл монах к Февронье в одеяньи чёрном:
- Сестра, я послан братом, во Христе Давидом,
Сказать тебе, что дух его отпустит скоро.
Монахиня-старушка прервалась минутку:
- Иди, скажи, чуть-чуть пусть подождёт.
Не может, мол, сестра оставить ниток скрутку,
Покуда образ Богородицы святой дошьёт.
В монашьей келье в чёрном одеянье
На смертном Пётр лежал уже одре.
Схудавший и в предсмертном состояньи,
И ждал известий он о своей сестре.
- Ты поспеши к возлюбленной моей!
И пусть придёт проститься уж со мной!
Пусть поспешит, хочу увидеться скорей,
Из жизни ухожу теперь же в мир иной.
- Сестрица-матушка, скорей спеши, не медли
Проститься хочет Пётр – и твой в Миру супруг.
Уж смертушка пришла за ним, ждёт в кельи,
Когда испустит он последний мирской дух.
- Молю тебя мой брат, иди скажи Давиду,
Ещё немного уж осталось потерпеть.
Ведь лик уж Богородицы почти дошила,
Осталось лишь стезицу в узел запереть.
Бежал тот инок снова всю дорогу,
Застал уж князя вовсе чуть живого.
Ослабши веки Пётр открыл немного
И шепотом сказал последнее тут слово:
- Скажи, что ждать уж боле мочи её нету!
Скажи Февронье милой любушке моей,
Иду на суд великий данным мной обету
И в вечность ноне ухожу с любовью к ней.
Посланник прибежал опять к Февронье,
И плача, сообщил последние его слова.
И то, что стоя перед ним у изголовья
С любовью в мир иной возвысилась душа.
И замерла Февронья, чуть побледнела,
Привстала пред иконами святых,
Перекрестилась, ликом просветлела
И помолилась, пряча горьких слёз своих.
Прощаясь навсегда, слезу рукой смахнула,
По неоконченному шитью вдруг провела,
Затем смотала нитку на иголку и воткнула
И тихо с благостностью к Богу отошла.
И ангелы, их подхватив святые души,
Февронью и Петра теперь в веках свели.
Для любящих сердец времён досужих
Сквозь облака в бездонное их небо понесли.
К тому, кто подарил земное счастье им,
Великую, кристально-чистую любовь.
Чей брак чредой невзгод остался нерушим,
К себе призвал своих детей Господь.
И как записано в минеях православных,
В июне месяце от двадцать пятого числа
Почили старцы времен тех стародавних,
Но их любовь всё также была жива.
* * * * *
И после отпевания святых покойных
Пренебрегли бояре завещанью быть:
- Так ведь нельзя в обычаях церковных
Монахов вместе рядом хоронить.
Пытаясь соблюсти канон церковный
Гробы установили в храмах разных
И отпевал монах, их наставни́к духовный,
Читал псалмы с печалью громогласно.
И гроб Петра, что во Христе Давида,
К прощанию был у соборной церкви установлен.
А гроб сестры его, по святцам Ефросиньи,
За городом в монастыре сестёр был ей условлен.
Однако утром в ужасе немом застыли,
Пришедшие священники и прихожане.
Гробы наутро оказались вдруг пустыми
В церквах обеих. Удивлялись горожане.
Никто не мог сказать, куда они девались,
Тела влюбленных седовласых старцев.
И муромчанам в небе лики показались
Новопредсталенных в небесном царстве.
Но вскоре прибежал к ним сторож храма
Из Богородского, что высится на берегу Оки,
И в ноги пал епископу, твердя упрямо,
Сказал о чуде, снизошедшем в храме у реки.
Мол, ночью темной он заснул случайно,
И не увидел кто благочестивую чету
По Божьей воле перенёс необычайно
И уложил их в общем каменном гробу.
И все пошли смотреть, дивиться чуду.
Никто не мог такого в жизни ожидать
Что даже после смерти верные супруги
Желают вместе неразлучными лежать.
Они, при жизни как мирской хотели,
Лежали вместе в одном каменном гробу,
Февроньи недошитым рукодельем
Укрыты покрывалом словно по волшбу.
*Волшба – волшебство (старославянское, устаревшее). Считается, что Волшба – это тот инструмент Бога, которым он сотворил Мироздание.
Решив, что это слуги верные супругов,
Решили выполнить прижизненный указ
И положили вместе их от лишних пересудов
В гроб каменный, как был завещан им наказ.
И вновь собранием церковным порешили,
Что все ж каноны церкви нужно чтить.
И вновь тела усопших в храмах разлучили
И трем монахам приказали сторожить.
Закрыли двери храмов на дубовые засовы.
Замки амбарные в пуд весом не сломать.
И сторожам, впредь наказанием суровым,
Чтоб глаз своих они не смели закрывать.
Но чудо изнова случилось поутру
Тела святых вновь воспарили словно птицы,
И вновь лежали в каменном гробу,
Покрытые той самой плащаницей.
И так решили всем собранием народным
Что коль и после смерти есть любовь,
То пусть покоятся они в молчаньи скорбном
И символом семьи пусть будут вновь.
И вот с тех пор в народе стали замечать,
Что кто с молитвою к святым приходит,
Они все также продолжают помогать –
Благословение от них с небес снисходит.
С тех пор приходят люди поклониться
Мощам святым, давно умерших старцев,
И пред иконой о своей любви молиться
Прося святых душевного лекарства.
С мольбой взывают дарования любви –
Любви мирской, такой же беззаветной.
Любви навеки, чтоб до гробовой доски.
Чтоб горести ушли прочь незаметно.
* * * * *
А на полях ромашки белым-белым морем
Колышутся, слегка качаясь на ветру.
И солнце отраженье в них находит
В знак памяти Февронье и Петру.
С тех самых пор все девушки гадают
На лепестках ромашки о своей любви,
И с каждым нежным лепестком срывают
Надежды и мечты сердечные свои:
- Раз, два, три, четыре, пять
На любовь хочу гадать.
- Ты ромашка не спеши,
Мне всю правду расскажи!
- Любит или же не любит?
- Накричит иль приголубит?
- Быть в богатстве иль с сумой?
- Быть счастливой иль вдовой?
- А еще скажи скорей,
Сколько Бог нам даст детей?
- Раз, два, три, четыре, пять
На любовь хочу гадать…
С уважением, Сергей ВЕТЕР...
Присоединяйтесь к ОК, чтобы посмотреть больше фото, видео и найти новых друзей.
Комментарии 290