Дело об утопленном колесе. Девочка и лед
"За нанесение вреда колхозному строю Путилов Григорий Павлович приговаривается..."
Простого деревенского паренька Гришу Путилова «черный ворон» увез ночью в скорбном 1938-м. Дяденьки из НКВД предпочитали работать в темноте. Поэтому никто не видел отчаянных слез Гришиной мамы, остолбеневшей посреди бедной избы. Никто не мог и не смел оценить всю нелепость ситуации, ведь новоиспеченному “врагу народа” в ту пору едва сравнялось четырнадцать.
Грише было одиннадцать лет, когда в 1935 году умер отец. В семье было пятеро детей, шестого мать носила под сердцем. Сестренка родилась, когда отца уже не было. Среди жителей деревни Усановка эта семья ничем не выделялась. Путиловы, как и все, трудились в колхозе, бедствовали и голодали. Гриша тоже работал — развозил воду. О политике по малолетству представление имел весьма смутное. Все началось с простой детской шалости. Возле деревенской кузницы лежали свезенные в ремонт телеги. Гришка вместе с дружком Федькой Борисовым катал по траве давно отвалившееся колесо, которое по закону подлости выскользнуло из ребячьих рук и скатилось в реку. Мимо проезжал деревенский участковый:
— Пошто портите колхозное имущество, — возмутился он.
Гришку с Федькой отвезли в район, в участок... Там побранили да отпустили, и все скоро забылось.
О друзьях-“вредителях” вспомнили зимой. Их арестовали 24 января 1938 года. Так Гриша оказался в тюрьме городка Кунгур, где в течение восьми месяцев ломал голову над тем, в чем он повинен перед родной советской властью. В бумаге, предъявленной мальчишке в августе 1938-го, значилось, что он осужден сроком на пять лет по грозной политической статье 58-7,11 “за нанесение вреда колхозному строю путем выведения из строя народного имущества и организацию групповых незаконных сборищ”. До шестнадцати лет Гриша отбывал срок в детской трудовой колонии. По сравнению с голодом и нищетой в деревне жизнь в заключении показалась мальчишке сносной, потому что у малолеток-колонистов, в отличие от их свободных сверстников, был гарантированный паек. Потом Гришу Путилова направили в лагерь в Архангельск, где неподалеку возводился очередной объект коммунистической стройки — город Молотовск. Григорий Павлович и по сей день помнит барак с двойными нарами из “кругляка” (маленьких жестких палочек). На такой сомнительной постели, где одеялом служила телогрейка, а подушкой собственная шапка, после безконечно долгого трудового дня вытягивали изможденные тела безправные зэки. В каждом бараке их было по сто человек. По утрам коченели от холода, но все же вставали и шли “делать норму”, чтобы получить черпак баланды, где “крупинка за крупинкой бегает с дубинкой”. Как-то раз случилась в лагере эпидемия брюшного тифа, и люди стали умирать каждый день.
— По утрам разносили хлебный паек, — вспоминает Григорий Павлович. — Если кто-то замечал, что сосед по нарам мертв, то старался об этом помалкивать. Ну, спит человек себе и спит. Получит зэк кусочек хлеба за усопшего соседа и только потом сообщает о его смерти. Постепенно привык деревенский парнишка к кошмарному лагерному бытию, огляделся и подумал:
“Люди-то какие вокруг — сплошь порядочные да культурные. Значит, ничего страшного, что и меня посадили. Наверное, вся страна сейчас в лагере сидит”.
На полном серьезе Гриша так рассуждал.
В сорок первом политзаключенного Путилова из Архангельска перевели в Ухту. Слухи в лагере распространялись быстро. Сказывали, что в Ухте в седьмом бараке четырнадцатого лагпункта сидел академик Королев. Но в сорок первом ученого увезли в Москву. Его талант мог еще понадобиться воюющей стране.
— Заключенные были хуже скотины, — рассказывает Григорий Павлович. — Охранники назначались обязательно из уголовников, политическим не доверяли. Утром давалась команда:
“Подъем без последнего”.
Последнего пристреливали. На моих глазах не раз убивали охранники тех, кто отстал от строя или немного отошел в сторону. Об убитых никто не спрашивал. Могил зимой не копали. Весной, когда сходил снег, трупы плыли по реке, словно сплавляемый лес. Григорий Павлович считает, что родился в рубашке. Не однажды смерть, обдав его ледяным дыханием, проходила совсем рядом. Особенно страшным был 1943 год. Ослабевших от голода заключенных направили на лесоповал. Норма выработки была немыслимой — каждый должен был заготовить пять кубометров дров. За это полагался хлебный паек в 700 граммов и котелок жидкой баланды. Но мало было счастливчиков, которые добивались такой выработки. Гришу Путилова спас изолятор, в котором он оказался за невыполнение нормы. А в изоляторе — о счастье! — давали столько же хлеба, сколько и тем, кто надрывался на лесоповале. Позже Григорий узнал, что из тридцати восьми человек, которых перевели вместе с ним из одного лагпункта в другой, в живых осталось лишь шестеро...
Из изолятора парня направили в «командировку» вместе с изыскательской геологической партией, сформированной из тех же политзаключенных. Они делали разбивку перед прокладкой дороги от базы Каменка до пятого лагпункта. От лютых морозов руки сводило так, что трудно было удержать рейку и теодолит. А от слабости и голода даже говорить было тяжело. Их было шестеро — молодых, замордованных, невинно осужденных. Однажды на базе Каменка случилась кража — скорее всего, это было дело рук уголовников. Обвинили политзаключенных. В наказание ночью всех шестерых вывели на мороз и оставили до утра. Утром на работу смогли выйти лишь четверо. Два окоченевших тела остались лежать на снегу.
Как-то раз в 1943-м Гришу увидел начальник лагеря и сказал:
“Да ты ведь, парень, вроде освободиться должен”.
А парень уже и дни считать перестал... Все эти годы письма домой писать не разрешали, и семья ничего о нем не знала. Освободили без права выезда и направили работать на нефтяную шахту. Тогда уж Григорий и письмо матери отписал. Нефть нужна была для войны, и шахтерам давали бронь. И вновь судьба свела Гришу с неординарной личностью. Механиком шахты был политзаключенный Жасминов. Известный химик отсидел к тому времени на зоне с десяток лет. Загранкомандировки ученого сыграли с ним злую шутку. Обвиненный в шпионаже, он был арестован в день своей свадьбы. Жасминов рассказывал шахтерам, как однажды уже из лагеря его увезли в Москву. Надеялся, что его дело начнут пересматривать. Но был дан приказ — составить проект взрыва храма Христа Спасителя. После взрыва храма, который автор проекта не видел, Жасминов вновь был водворен в острог.
В родную деревню Григорий смог вернуться только в 1946 году. Тогда же вернулся с фронта старший брат, убежденный комсомолец.
— Ничего,— утешал брат, — начнешь жизнь сначала, все еще узнают тебя...
Год спустя Григорий женился на девчонке из своей деревни. Клеймо “врага народа” преследовало Григория Путилова долгие годы, несмотря на то, что на работе он буквально выкладывался и, будучи бригадиром тракторной бригады, участвовал в сельхозвыставках. Но чуть какая неполадка в технике, являлся начальник КГБ, все проверял и заявлял:
— Ты, Путилов, о своем прошлом не забывай!
В Тольятти Григорий Павлович перебрался, уже будучи на пенсии. Живет в частном секторе, на судьбу не сетует, считает, что везло ему в жизни на хороших людей. Здоровье, правда, пошаливает. Сказались годы, проведенные в лагере, и то, что однажды, когда работал на шахте, двое суток пролежал под завалом. Из всей смены живым откопали одного его. Опять же — в рубашке рожден.
Реабилитировали в 1989 году, ездил хлопотать в Пермь. Следователь КГБ, к великому удивлению, вынес толстенное дело, разросшееся вокруг ненароком утопленного колеса. Из этого дела Григорий Павлович узнал, что вплоть до 1964 года был на заметке. А дружки, с которыми не раз выпивал, следили за ним и о каждом шаге докладывали куда следует. Однако Григорий Павлович не держит зла на этих мужиков, считает, что хороших людей на свете больше. Вернее, было больше. Их-то он достаточно повидал там, в лагере» [46] (Дело об утопленном колесе: зап. О. Тарасовой // Политические репрессии в Ставрополе-на-Волге в 1920–1950-е годы: Чтобы помнили… – Тольятти: Центр информ. технологий, 2005. С. 204–207).
Девочка и лед
Вот как те страшные «мирные» времена описывает чудом вырвавшийся из советских лагерей смерти наш самый русский писатель XX века — Иван Лукьянович Солоневич:
«В тот период времени со мной случилось происшествие, глубоко врезавшееся в память. На рассвете, перед уходом заключенных на работы, и вечером, во время обеда, перед нашими палатками маячили десятки оборванных крестьянских ребятишек, выпрашивавших съедобные отбросы. Странно было смотреть на этих детей “вольного населения”, более нищего, чем даже мы, каторжники, ибо свои полтора фунта хлеба мы получали каждый день, а крестьяне и этих полутора фунтов не имели.
У нас была огромная, литров на десять, алюминиевая кастрюля. В эту кастрюлю собирали то, что оставалось от лагерных щей. Щи эти обычно варились из гнилой капусты и селедочных головок… Я обнаружил, что кастрюля, стоявшая под нарами, была полна до краев и содержимое ее превратилось в глыбу сплошного льда. Я решил занести кастрюлю на кухню, поставить на плиту и, когда лед слегка оттает, выкинуть всю эту глыбу вон и в пустую кастрюлю получить свою порцию каши.
Я взял кастрюлю и вышел из палатки. Была почти уже ночь. Пронзительный морозный ветер выл в телеграфных проводах и засыпал глаза снежной пылью. У палаток никого не было. Не было и стаек детей, которые в обеденную пору шныряли здесь. Вдруг какая-то неясная фигурка метнулась ко мне из-за сугроба и хриплый, застуженный детский голосок пропищал:
— Дяденька, дяденька, может что осталось, дяденька, дай!..
Это была девочка, лет, вероятно, одиннадцати. Ее глаза под спутанными космами волос блестели голодным блеском. А голосок автоматически, привычно, без всякого выражения, продолжал скулить:
— Дяденька, да-а-а-ай!
— А тут только лед.
— От щей, дяденька?
— От щей.
— Ничего дяденька, ты только дай… Я его сейчас, ей-Богу, сейчас… Отогрею… Он сейчас вытряхнется… Ты только дай!
В голосе девочки была суетливость, жадность и боязнь отказа. Я соображал как-то очень туго и стоял в нерешительности. Девочка почти вырвала кастрюлю из моих рук… Потом она распахнула рваный зипунишко, под которым не было ничего, — только торчали голые острые ребра, прижала кастрюлю к своему голому тельцу, словно своего ребенка, запахнула зипунишко и села на снег.
Я находился в состоянии такой отупелости, что даже не попытался найти объяснения тому, что эта девочка собиралась делать. Только мелькнула ассоциация о ребенке, о материнском инстинкте, который каким-то чудом живет еще в этом иссохшем тельце… Я пошел в палатку отыскивать другую посуду для каши своей насущной.
В жизни каждого человека бывают минуты великого унижения. Такую минуту пережил я, когда, ползая под нарами в поисках какой-нибудь посуды, я сообразил, что эта девочка собирается теплом изголодавшегося своего тельца растопить полупудовую глыбу замерзшей, отвратительной, свиной, — но все же пищи. И что во всем этом скелетике тепла не хватит и на четверть этой глыбы.
Я очень больно ударился головой о какую-то перекладину под нарами и, почти оглушенный от удара, отвращения и ярости, выбежал из палатки. Девочка все еще сидела на том же месте, и ее нижняя челюсть дрожала мелкой, частой дрожью.
— Дяденька-а-а, не отбирай! — закричала она.
Я схватил ее вместе с кастрюлей и потащил в палатку. В голове мелькали какие-то сумасшедшие мысли. Я, помню, что-то говорил… Девочка вырвалась в истерике у меня из рук и бросилась к выходу из палатки. Я поймал ее и посадил на нары. Лихорадочно, дрожащими руками я стал шарить на полках, под нарами. Нашел чьи-то объедки, полпайка хлеба и что-то еще. Девочка не ожидала, чтобы я протянул их ей. Она судорожно схватила огрызок хлеба и стала запихивать себе в рот. По ее грязному личику катились слезы еще не остывшего испуга.
Я стоял перед нею пришибленный и растерянный, полный великого отвращения ко всему в мире, в том числе и к себе самому. Как мы, взрослые люди России, тридцать миллионов взрослых мужчин, могли допустить до этого детей нашей страны? Как это мы не додрались до конца? Мы, русские интеллигенты, зная, чем была «великая французская революция», должны были знать, чем будет столь же великая революция у нас!.. Как это все мы, все поголовно, не взялись за винтовки? В какой-то очень короткий миг вся истина революции осветилась с безпощадной яркостью…
Все эти безымянные мальчики и девочки… О них мы должны были помнить прежде всего — ибо они будущее нашей страны… А вот не вспомнили… И вот на костях этого маленького скелетика — миллионов таких скелетиков — будет строиться социалистический рай. Вспоминался карамазовский вопрос о билете в жизнь… Нет, если бы им и удалось построить этот рай — на этих скилетиках, — я такого рая не хочу. Вспомнилась и фотография Ленина в позе Христа, окруженного детьми: “Не мешайте детям приходить ко мне…” — Какая подлость. Какая лицемерная подлость!..
Много вещей видел я на советских просторах — вещей намного тягостней этой девочки с кастрюлей льда. И многое как-то уже забывается. А девочка не забудется никогда. Она для меня стала каким-то символом — символом того, что сделалось с Россией» [44] (с. 183–185).
Вот так распрекрасно жилось свободным гражданам в СССР. О чем и сообщают нам опросы полторы сотен старожилов Кемеровской области произведенном в 1996–2004 гг. Никакого рая, о котором вещали советские радужные фильмы, здесь и в помине не было.
Итак, население России, 72%,5 которого при Царе Батюшке составляли русские (это включая поляков и финнов!), благодаря интер-нацистской политике большевизма за последний век дошло до самой последней точки своего уничтожения. Ведь не только в союзных республиках, или автономных, но в Центральной России население на сегодняшний день в своей основе вовсе не русское. То есть не за миллиард перевалило сегодня количественно русское население, как в Индии, к темпу роста которой когда-то Менделеев относил рост титульной нации Российской Империи. И все недостающие сотни миллионов человек — это следствие геноцида над мирным населением страны, который был произведен на нашей территории захватившими Россию еврейскими большевиками. И не следует говорить, что все то, что произошло с нами за последний век, можно забыть и простить. Эти преступления большевизма не имеют срока давности, так как эти мерзавцы, переступая через трупы десятков миллионов уничтоженных ими людей, а также сотни миллионов детей не родившихся из-за смерти их возможных родителей, и опять финансируемые Америкой, вновь сегодня рвутся к власти…
Присоединяйтесь к ОК, чтобы посмотреть больше фото, видео и найти новых друзей.
Комментарии 31
Иван СОЛОНЕВИЧ.
В результате октябрьской революции к власти в России пришла просто сволочь, то есть — сволочь, и больше ничего.
В первые революционные годы в компартии ещё были всякие там мечтатели, фантазёры, изуверы, и прочее, и прочее. То есть — люди с вывихнутыми мозгами, но всё-таки не сволочь. Вот вроде Бухарина, Томского, Фрунзе — я лично знал всех трёх. Они, эти люди, действительно мечтали о благе трудящихся всего мира. Сволочи же и на трудящихся, и на благо и на весь мир было в высокой степени наплевать: сволочь хотела портфеля и пайка. Власти и денег<...> Сволочи было много. У сволочи были пулемёты<...> Вожделение этих армий [сволочи] выражал собою Сталин.
(9 июля 1949 г. в газете русской эмиграции "Наша страна"
https://antisovetchina7.livejournal.com/9926.html
И это уничтожение идёт и по сей день!
Сейчас силы зла пытаются объединить человеческий род, чтобы установить «новый мировой порядок» для прихода антихриста. Но не получается, они удивляются – почему, ведь они так преданно служат дьяволу?
Они жалуются ему, что не могут завершить дело из-за православных. И сам дьявол тоже жалуется, что из-за православных не может осуществить свой адский план. Поэтому православные страдают от натиска мирового зла.
И всё же покуда среди нас есть смиренные и кроткие души, которые постоянно молятся, чтобы Господь не попустил зла, ради таких душ не может сатанинский план состояться, ради них и ради невинных детей ещё светит солнце и Бог благословляет нас.
...ЕщёЧисленность населения РИ в 1910-м была самая высокая за всю историю существования России, с этим нужно было что-то делать... вот они и сделали. Христианство, а главное Православие жидам надо уничтожить, значит надо уничтожать христиан и издеваться используя их как рабов.
И это уничтожение идёт и по сей день!
Сейчас силы зла пытаются объединить человеческий род, чтобы установить «новый мировой порядок» для прихода антихриста. Но не получается, они удивляются – почему, ведь они так преданно служат дьяволу?
Они жалуются ему, что не могут завершить дело из-за православных. И сам дьявол тоже жалуется, что из-за православных не может осуществить свой адский план. Поэтому православные страдают от натиска мирового зла.
И всё же покуда среди нас есть смиренные и кроткие души, которые постоянно молятся, чтобы Господь не попустил зла, ради таких душ не может сатанинский план состояться, ради них и ради невинных детей ещё светит солнце и Бог благословляет нас.
Фаддей Витовницкий
И он мне начал рассказывать, что всю историю исказили, это всё массы, "враги народа", уничтожали церкви, руководство об этом не знало, стал рассказывать про архивы и что он лично всё это изучал, сталин вообще ничего не знал, а когда узнал, то стал уничтожать "врагов народа". Нарисовал его бедным и безвольным непричемышем.
Людей имеющих такое мнение огромное количество.
Я не стала ему ничего доказывать, спорить, просто спросила: - из Кремля разве не видно храм Христа-Спасителя? Т.е. сталин не видел как его грабили, а потом разрушали? Не видел как арестовывали священников и потом их расстреливали, не видел как их толпами вели на этапы или на расстрел по Красной площади?
После этих вопросов, он продолжал рассказывать какой замечательный сталин и какие ужасные его окружали люди - "враги народа". Вот только не уточнил какого народа и как они так анархично и самовольно, без подпис...ЕщёКак то, мне довелось разговаривать с одним человеком называющем себя православным.
И он мне начал рассказывать, что всю историю исказили, это всё массы, "враги народа", уничтожали церкви, руководство об этом не знало, стал рассказывать про архивы и что он лично всё это изучал, сталин вообще ничего не знал, а когда узнал, то стал уничтожать "врагов народа". Нарисовал его бедным и безвольным непричемышем.
Людей имеющих такое мнение огромное количество.
Я не стала ему ничего доказывать, спорить, просто спросила: - из Кремля разве не видно храм Христа-Спасителя? Т.е. сталин не видел как его грабили, а потом разрушали? Не видел как арестовывали священников и потом их расстреливали, не видел как их толпами вели на этапы или на расстрел по Красной площади?
После этих вопросов, он продолжал рассказывать какой замечательный сталин и какие ужасные его окружали люди - "враги народа". Вот только не уточнил какого народа и как они так анархично и самовольно, без подписи и дозволения главного смогли разрушить всю Россию, и перебить огромное количество православных людей.
Из-за этого мне был противен схиигумен сергий романов, хуже и лицемернее священника я никогда не встречала в жизни.
Всего в кабинете Георгия Филимонова не менее трех изображений Сталина, несколько фотографий с Путиным и бюсты Феликса Дзержинского и Мао Цзэдуна.
Губернатор пояснил, что картина со Сталиным «концептуально отражает» его мировоззрение.
На прошлой неделе Филимонов уже показал картину, где ему жмёт руку Сталин, теперь — выкатил странное видео, где он во френче (тоже а-ля сталинский) идёт по коридору мимо портретов кровавых диктаторов и палачей. Там же в приёмной чиновника-единоросса нашлось место для триколора и стяга с ликом Христа.