Небо тоже не наше, звезд не меряно. Чужие звезды, нам не светят. И
луна, если светит, тоже лишь для видимости, фикции, отвода глаз, мол,
меня видно и достаточно.
Лежать за дувалом, в тенечке - одно, пешкодралом по горам, при
50-градусной жаре, впрочем, кто ее мерил, - совсем другое. Ну, может,
не совсем лежать, отстреливаться, к примеру, или рвануть резко в атаку.
Или просто шмон, зачистку по культурному выражаясь, провести в кишлаке,
на предмет наличия оружия, потому, как ночью оттуда шмаляли. Все же
развлечение, какое то. Служба то быстрее идет, когда спишь в тенечке,
или развлекаешься. Это намного веселее, менее утомительно и
быстротечно, в силу своей опасной головокружительной увлекательности,
чем по солнцепеку маршировать. Маршировать, это я загнул, конечно.
Топать в колонну по одному.
Можно подорваться на растяжке, получить пулю с бура. Интересный
артефакт, с 1800 какого то года. Можно и с АКМа, но с бура романтичнее.
Патроны у него трехлинейные - 7,62 мм, от пулемета должны подходить,
пуля, почему-то белого цвета, как потускневший, некогда полированный
алюминий, или польское серебро. Именно польское, не русское, без
чернения. Фильм на гражданке смотрел - "Серебряная пуля", назывался, вот
такие же.
Оружие в той стране любят и его здесь множество превеликое, от
тех же буров, с пищалями и максимами, до УЗИ и прочей импортной хрени.
Про холодное - сабли, шашки, палаши, кинжалы, стилеты, на востоке без
стилета нельзя, и т.д., молчу - отдельная песня. Про нагайки, булавы,
дубинки, пики, топоры и дротики - тоже не здесь.
Надежней нашего калаша, нет ничего, может сейчас и придумали что,
но тогда не было. 7.62 вроде как солиднее, рельс железнодорожный
прошивает, говорят, не знаю, не пробовал, нет здесь дорог железных. Да и
74-е у нас, у меня, с литерой "Н", единственный в батальоне. Пуля 5.45,
со смещенным центром тяжести.
Хорошо, наверное, просто гулять по горам, особенно вдоль горной
речки, ледяной, в кроссовочках, с зонтиком от солнца, с транзистором.
Купаться в ней просто бесподобно, не арык тухлый, с водой вареной.
Божественно купаться. Влетаешь, распаренный, как после русской бани,
у-у-х-х. Благодать, да и только. Мороз по телу иголочками. Где речка
образует заводь, или лощину плесовую, можно рыбу половить, что за рыба
не знаю, похожа на красноперку, нашу, волжскую.
Ловим, ясен пень с плавающего бронетранспортера, лодок то нет, удочек
тоже. Снасти наши особые и надежные, но не стандартные. С ящика РГД, 20
штук, всплывает 5-6 рыбин, с ладонь величиной, точнее, что поймать
успеем, пока течением не снесло. БТР не лодка, неуклюжий, как слон, да и
сачка нет, руками - граблями, не ухватишь сразу, скользкая она, рыба то.
С Ф-1 меньше всплывает, потому как взрыв, почему-то тише, хотя не в
пример благородней, без черного дыма.
Ушицу сварганить, без проблем, за полчаса можно, в котелке
солдатском, или жестянке цинковой, от патронов. Почему называют цинковой - не знаю, обычная жестянка кровельная, из черного железа, бывшая до обжига в костре, цвета хаки. Есть, конечно, и оцинкованные, но те не красят, и готовить в них нельзя - отравиться можно. А название прилипло, наверное. Навару чуть, но дух - ум отъешь, как у того супа, "что в кастрюльке из Парижу приехал". Но, счастье такое было за всю службу раза 2-3.
Гулять в горах возможно и здорово. Идти по горам ратной колонной,
точнее цепочкой по одному, с полной выкладкой и дополнительной
нагрузкой - тяжкий труд.
По истечении нескольких месяцев нашего здесь пребывания,
обмундирование, положенное в средней полосе, заменили мабутой - формой
южной группы войск. Ну, пилотки там, кители со штанами - шут с ними,
маскхалаты на пустынные и горные - тоже нормально, даже хорошо, но
сапоги!
Сапоги наши, яловые, привычные, по ноге приношенные с германских еще
времен. Сапоги, лучшая солдатская обувка всех времен и народов. Сапоги,
прошедшие не одну сотню верст, в том числе и по этой земле, - заменить ботинками? Да хоть бы и горнопехотными? Да на хрен они сдались? С носками х/б идиотскими, которые рвутся и сползают, которые мокнут и не сушатся! Вы что, белены объелись, отцы командиры? Это вы, родимые, автобат с санбатом смешите, а не третью роту разведбата - глубинку, для людей знающих. Менять приношенную обувь перед выходом на операцию - нарушение Боевого Устава, кровью писанного. Бучу подняли немалую, да не одни, а с ротным и взводными, их тоже переобуться заставили. Да ни хрена не доказали. Лишь воздух потрясли.
Приехать должен был начальник большой чего-то там, торжественное
построение ему, козлу штабному, нужно было, и чтобы по форме южной
группы войск! Сапоги у нас силой забрали (правда, перед дембелем
вернули, я в них и домой пришел), но портяночки то остались!
Портяночки то вот они, спасительницы солдатские! Влагу мерзкую, с ноги
текущую, бережно они в себя принимают, а перемотаешь их, сами и
высушатся на голени, и отгладятся, и опять их сухим местом вниз,
ноженьку от мозолей беречь! В том и сила солдата русского, нога в
сухости и уюте у него находится! Не страшны такой ноге ни холод, ни
жара.
Нет, принципиально, против ботинок никто не протестовал, но их как
минимум пару недель обкатывать надо, да и носочки к ним шерстяные
полагаются, а не х/б, это мы, глубинка, туго знаем! А тут сразу с
парада на войну, да в новых гадах, да в х/б носочках, вроде как на
прогулку в детском садике.
Третья рота на параде шла четко, как на картинке, как доблестные
бойцы РККА на Антанту. Понятно, что гады новые, на размер больше, чем
под носок положено, на портяночках хоть и линялых, но чистеньких, как
влитые сидели.
Под инцидент этот сумел ротный с высокого начальства выбить пехотную
амуницию. У разведки ремни кожаные, мягкие, на таскание грузов пудовых
не рассчитанные, трубочкой на поясе скатываются. Упряжь, же пехотная - в
самый раз. Жесткая брезентуха с плечевыми, перекрестными на спине, ремнями, дает возможность перераспределения тяжести и более слабой затяжки поясного ремня. Все дышать легче солдату.
Сама по себе полная выкладка особо не напрягает - привыкли, но в
нагрузку приходится переть по две 120 миллиметровых мины для самоваров - позывной минометчиков. Они гвардейские станковые минометы на себе
волокут, мы мины. Каждая весит килограмма полтора - два, похожи на
авиабомбы, или на матрешку русскую - кому как глянется, со
стабилизатором, зелененькие, как молодые шишки с елки. Внутри стабилизатора патрон 12-го калибра, от ружья охотничьего, может и не от него, может и не 12-го калибра, но похож. Мощь оказывается в этом патроне бешеная, он же, мля, не 30 граммов дроби плюет на сто метров, а два кило хреначит на несколько сот. Бросают мины капсюлем вниз в минометную трубу, патрон, на шип, наткнувшись, срабатывает, свечой её в небо толкая.
Летит до положенной ей в небе отметки, замирает, переворачивается не
спеша, и вниз, к родной матушке-земле, за своей смертью, а повезет, так
и за ещё чьей нибудь жизнью. Лишь через много-много лет подсказал мне
один дедок, что охотничьим патроном мина лишь из ствола выбрасывается, а
летит за счёт, можно сказать "маршевого двигателя" - горючей смеси, что
в ней находится, патрон лишь её воспламеняет.
Смотреть на её полет жутковато и завораживающе, не понимаешь, где
приземлиться должна. Умом знаешь, что не ошибся самовар с наводкой,
нутром же чуешь, сейчас на голову упадет. Летит эта стерва,
покачиваясь, вроде танцует и свистом сама себе акомпонирует. Негромкий
свист, но напрягает. Понятно, что не одна летит, с подружками, вроде на
балу, все вальсируют и напевают. И друг на дружку любуются. Бомба
авиационная с воем летит, народ, пугая, эти - с ласковой песенкой, посвистом иволгиным, приласкать тебя хотят.
Вообще все боеприпасы, когда новые, только из ящика, имеют вид
новогодних игрушек. Где только краски такие яркие берут. Краски
флуоресцентные, светятся, переливаются, жаль, что тот, кому такая
игрушка достанется, красоты ее не увидит. Это потом они, после того, как
проваляются без дела в противогазном подсумке в россыпи день-другой,
приобретают блеклый вид.
Противогазы носили с собой первые недели пребывания в этих краях. Потом плюнули, какие тут на фиг газы, хотя шел треп, что в Кандагаре духи в ущелье кого-то заморили ипритиком. Приспособили подсумки под россыпь
патронную, сигареты, спички и всякую мелочь, житейскую, как у девчонок
ридикюли. Россыпи 5,45, не менее пятисот штук быть положено. В пачечках
аккуратненьких, бумажных - по 20, только бумага сразу разворачивается,
потому, как не склеена, да и хреновая для войны бумага, самокрутку не
скрутишь, по нужде - не сходишь.
Взводный, покойничек, Царствие Небесное, пачки при загрузке лично
пересчитывал. Возьмешь меньше - получишь втык. Россыпь, сверх 4-5
полных магазинов, по 30 штук в каждом. Магазинов, в зависимости от
подсумка, на 3 или 4 кармашка, плюс один на автомате. Одно время
сдвоенные магазины, скрученные изолентой между собой, носили на
автомате, потом в роте мода такая ушла. Глупая мода. Его и одинарный то не сразу вставишь, а двойной можно всю оставшуюся до смерти жизнь совать. Пацаны, в третьей роте, взрослеют раньше других.
Позднее, когда горя хлебнули, стали набивать по 29.Пыль мелкая
глиняная, которой здесь не меряно, даже трава ей воняет, набивается в
магазин, и он, гад, работать отказывается, пока не хряпнешь им по камню,
или через коленку. С двадцатью девятью маслятами получается надежнее,
при тридцати тесновато им в обойме, двигаются неохотно, пружина
толкающая, угол критический переходит, тяжело ей из этого сгиба выйти,
пылью припорошенной. Вроде как руку ей, болезной, на сгибе лишков
заломили, вроде как устает, не осиливает. Да и то, ясно, железо оно и
есть железо, хоть и каленое - устает, не солдат русский, чтобы без
роздыху вкалывать, труд свой ратный работать.
Узнать, конечно, можно, дошел до патронника масленок, или застрял,
но, зачастую, поздно. Хряпать по камню надо аккуратно, железный, или
алюминиевый, облегченный, магазины, могут погнуться, получишь ту же
проблему с заеданием, пластмассовый не мудрено вовсе разбить, точнее он треснет, но не прогнется, стенок не заузит, на раз стрельнуть хватит, потом только выкинуть остается.
Бывает юбку у патрона рвет затвором, но то у конкретных дураков,
оружие чистить надо, патронник с затвором особенно. Чистить самому,
лично. Это в Союзе сынок на моем автомате тренироваться будет, или я на
дедушкином, здесь и сынок и дедок чистят сами упорно и по всем правилам,
во всех щелочках - закоулочках. И офицеры сами чистят. Пружину магазинную чуть ли не языком вылижешь. Кто бы подумать смел, что жизнь наша грешная, в эту хрень упирается. Правда, не часто чистят, но без принуждения, по доброй воле и по мере необходимости. Характер своего оружия каждый знает сам.
РГД и Ф-1 по паре, не меньше, меньше - не смей, подрываешь
боеготовность взвода. Бьются они, в подсумки попарно уложенные, к ремню
притороченные, по бокам солдатским, вшами истерзанным.
Про вшей рассказ отдельный. Мы их только здесь и увидали. Вечные
спутники войны. Были они самые, что ни на есть добропорядочные, не
волосяные, не лобковые, не тифозные. Одежные, но кусаются. Вроде бы
должны облачение жрать, коль в нем живут, а они, мля, кровь солдатскую
сосут. Офицерской тоже не брезгуют.
Мы их на привалах редких, дрессируем. Живет сие чудо природы в швах
одежных. Вошь, если она бодрая и здоровая, прыгун отменный. Каждый
из тренеров участников, соревнований достает своего питомца,
аккуратненько, чтобы не убежал раньше времени, выкладывает на валун,
придерживая указательным пальцем. По команде судьи, палец резко
убирается, спортсмен прыгает. У кого дальше - тот выиграл! С гордостью
заявляю, что развлечение привнес в нашу жизнь я, скоммуниздив его у
Булгакова из "Бега", только если там тараканы бегали, то у нас вши
прыгали. Аттракцион, скажу вам, не менее увлекательный и азартный!
Героем был тот, кто умудрялся своего питомца после прыжка поймать.
И опять, все тот же дед, через почти тридцать лет моего не знания,
разъяснил, что вши не прыгают, возможно, блохи это были. Возможно. Не
спорю. Кто ж у них, в двадцать лет, принадлежность к роду-племени выяснять будет, тем более, что на соревнование это никак не влияло? В швах же и гниды квартируют. Достаешь ее, ложишь на камень, камешком сверху давишь. Как хлопушка новогодняя взрывается. Пальцу, или ногтю с трудом поддается. Зря говорят: - Я тебя как гниду, к ногтю! Хрена! Ну, может двух - трех получится раздавить, потом давилка сломается. Но это так сказать еще яичко, оно не кусается и не прыгает, потому дрессуре не подлежит. Расти ей еще и расти.
Там же, на ремне, лопатка саперная, малая, без нее никуда,
палочка-выручалочка солдатская. Окопчик ли сварганить, дровец ли
нарубить, или кому по головушке буйной настучать в воспитательных целях
- вещь незаменимая.
Фляжка с водой, в чехле матерчатом, здесь же на ремне. Запас мой водный, на день. 0,75 литра. Вряд ли встретится колодец на тропинке, ослами натоптанной. Да и встретится, если, захочешь ли воду ту пить? Таблетки обеззараживающие есть в аптечке, только они не панацея, потому, как если там ишак плавает, или другой какой ранее живший индивид, пить сам не пожелаешь. Во фляжке была утром вода прохладная, через два часа - кипяток!
Кипяток не простой, обладающий удивительной, без преувеличения,
волшебной силой! Русские сказки про живую и мертвую воду многие слышали, да не многие воду такую на вкус пробовали, колдовство её злое,
сардоническое, на себе испытали. Мне, и дружкам моим боевым, довелось её
не в сказках - в жизни нашей ратной, горемычной, отведать.
Страшная сила. Утречком, после забытья неспокойного, холодного, вновь солнышко чужое, палить нещадно начинает. Кружка чая, утреннего, давно потом пролилась, солеными кристалликами на маскхалате поблескивает, на солнышке серебрится.
Утром воды можно от брюха напиться, но не пьют мужики, потому как с
вечера много выпили, насыщен организм влагой через край, даже по нужде
малой некоторые по два - три раза сходили, редкость, однако. Днем
забываешь про необходимость такую, нет днем малой надобности! Не с чего.
Так вот, утром чаю крепкого, больше по традиции, чем по
надобности, только кружечку солдатскую - 350 грамм, не более. Лучше с
солью, она чаек этот подольше в организме держать будет. Но мы, русские, чаёк с сахарком потребляем, нам это понятнее. Соль можно и с маскхалата, при потребности слизнуть, сахарок в дефиците, потому, как большая его часть на бражку ушла, что за листом стальным в бронике, на плато оставленном, нас дожидается, под охраной водил, хозвзвода и роты радиотехнической разведки. Это потом научимся тутовый да арбузный эликсиры делать, пока по старинке, по-домашнему - на сахаре. Не всех дождется.... Так, что без бражки нельзя на войне, такое дело.... К вертолетчикам, за спиртом или водкой, не набегаешься, да и цены кусаются. Ракетницы же, коих у нас не переводится, - на дрожжи и сахар у тыловиков в пекарне, хорошо идут.
Шаг за шагом вверх по тропе звериной, расплескались компот
вечерний, чаек утренний в утробу залитые, сухой пылью белёсой по спине,
по плечам, по бёдрам, по ногам в ботиночках горнопехотных, раскатившиеся, волосы сединой припорошив. Между ног уж накипь не чавкает, не щиплет глаза пот горючий, лишь салом, вытопленным, лоб блещет. Не чем губы облизнуть растрескавшиеся, слюнка кончилась. Язык, утром еще анекдоты травивший, чурбаном сухим, саксаулом корявым по нёбу стучит.
Натуру человечью, инстинктов хозяйку, не обманешь вдруг. Требует
натура сглотнуть слюну скопившуюся. А слюны то и нет! Капли нет единой.
И лишь язык один, в миг ошершавивший, паршою покрывшийся, как обрубок ставший, пытается соблюсти инстинкт глотательный. Глотнуть силится. Тщетно всё. Глотнуть нечего. Скрипит аж, по рту перекатываясь, шкуркой наждачной горло скребёт.
Вот и пришел черёд кипяточка из фляжки хлебнуть. Нельзя пить до
обеда, лишь чуть рот прополоскать, после обеда - по глоточку разговляться,
вечером - досыта, если найдётся чего. Закон, говорят, такой есть, у тех, кто
по пустыням караваны гоняет. Сами караванщики, небось, на верблюдах
сидят в тенёчке, балдахиновом, опахалами обмахиваясь, или на аргамаках, с ветерком, трусят. А если трусить ноженьками? Ну, а если прополоскал глотку? Дальше что? Выплюнуть воду, в рот залитую? Ага, сейчас!
Побежала капелька первая по горлу, как по руслу, пересохшему, в трещинах.
Замывает ручейком живительным, от берега до берега клеточки мои
увядшие. Сила, невиданная тело наполняет. Второй глоток могутнее первого,
лавиной по утробе несётся. С третьего взлететь могу. И, остановиться бы, обождать, да нет моченьки, еще глотка не сделать. Вот оно чародейство, коварное, чужестранное - вода живая в мертвую обращается, каждый глоточек малюсенький ядом наполнен.
Знаю, что не силушку уже пью - смертишку тешу, а не остановиться. Капелька каждая, мощь нежданно нахлынувшую, вытягивает. Не отвести колдовство силой вольною, лишь безвольным бессилием, что на камни раскалённые, тело мое, назад минутою богатырским бывшее, бросило. Не поднять руки, не шелохнуть плечом, век не приоткрыть. Иго темное, тяга страшная навалились. Упал, соколик русский, крылышки подломились, воробей заклюет! Как после этого в чудеса про живую и мёртвую воду не верить? Лежит рота глубинная, вповалку лежит, голыми руками её бери. А ведь взяли бы. Слава Богу, мудр мой народ, не зря сказки русские с молоком матери в крови моей. Не все в этот привал водички волшебной хлебнули, лишь очередники.
Недолго чарам лихим над нами виться. Освободилось от пут их тело молодецкое через мгновение короткое, не держится долго зло иноземное в
душах наших, Богодаденных. Опять на ногах, опять вверх, тяжко еще, не
вся дурь ушла, ну да уж полегчает скоро.
Кстати, те, кто думает, что идти с горы вниз легче, чем вверх,
грубо ошибаются. Если спуск метров пятьсот, это, возможно еще нормально,
а если спуск пять или более километров - это совсем другое. Спуск вниз,
по крайней мере, для пацанов, в первый раз увидавших горы в 18 и
старше, я призвался в 20, удовольствие то еще. Мышцы, отвечающие за
нижний променад, отрафируются у равнинных людей, коими мы в большей
части и были, довольно рано. Нога, шагающая вверх устает, но если ее
почаще тренировать с нагрузками справляется. Вниз же идти не желает,
дрожит и трясется, гнется, зачастую против суставов. Испытание неприятное,
да деваться не куда, так и идем, на ногах дрожащих. Свалишься,
катиться далеко придется. Катишься, обычно впереди своего скарба,
гранаты, мины, сидор за тобой летят. Вроде, как иллюзионист, телекинезом
владеющий, ты впереди - шмотки за тобой, как собачонок мелких свора.
Ну что еще про амуницию пехотную сказать, штык нож на ней же
болтается, пистолет, кому положено - штатный, кому не положено -
трофейный.
За плечами вещмешок, сидор, по нашему, с притороченными к нему
плащ-палаткой и солдатским одеялом, без них ночью околеешь. В мешке, заплечном, сухпай. Не весь, который положено, а только выборочно, что не опротивело до конца; - галеты пшеничные, сухари черные, сахар, заварка, минтай в томатном соусе с добавлением масла, который на гражданке в голодный год жрать не будешь, здесь выменян на две банки говяжьей тушенки, потому, как последняя действует, как рвотное. Гречка с мясом, разогретая в коробке из-под патронов, слегка подгоревшая, принимается благосклонно, как и холодный горох, правда от последнего, изжога и пук. Все остальные мясорастительные консервы стандартного солдатского пайка, утром дырявятся ножом, чтоб врагу не достаться и выкидываются. Никто не хочет тащить лишнюю тягу, а уж тем более, ее хавать.
Как только в Афган зашли, стали нам давать колбасу, сухую, сырокопчёную, настоящую. Сыр, консервы рыбные, сгущёнку. Правда, не долго баловали, с месяц, не больше. Из всех деликатесов, сгущенку оставили, в какао, напиток кофейный, или чай, прямо в общий котел, добавляя.
Часть сухпайка сочувственно отдаётся взводу царандоя - местной
жандармерии, который пылит перед нами в своих серо-зеленых мундирах из грубого сукна. Особенно им нравится рис со свининой. Правда из свинины, там один жир, рис прямо в нем плавает. Дипломатично молчим, не оскорбляя религиозных чувств. Мы ведь как рассуждаем: - Господь милостив - простит. Тем более на войне. Тем более, что молятся они раз по пять на дню. Бросают винтовки, автоматы на землю, и давай поклоны наяривать. Чем сильнее лоб разобьют себе, тем значит, больше грехов отмолили. Лбы в кровь расшибают. Больше синяков - ближе к Богу. Эвон, как всё просто, а мы, грешные, и не з
Нет комментариев