- Ангел мой-то! Знаешь ли, сколько мне лет-то?
- Сколько?
- Ведь мне – девяно-о-о-сто годов!
Если «ангел мой-то» почему-то не проявляет должного изумления, тут же добавляются контрольные:
- И еще – два! Шутка ли!
…Так говорит Митревна. Маленькая, как воробушек, она сидит на широкой скамье за большим столом в деревенском доме. Дом старинный: просторный и светлый. За окнами - белые стены церкви. Из-под туго повязанного, как у послушниц, платка, глядят сердоликовые глаза.
- Легко сказать! А ты попробуй проживи столько-то!
Для «посвященных» была припасена другая вариация этого диалога, с легкой интригой:
-…Ведь мне – во-о-о-семьдесят годов, ангел мой-то! Не восемьдесят? А сколько же?.. Де-вя-но-сто?!.. И е-ще два-а-а! ! ! На-а-а-до же!
Эти открытия совершаются изо дня в день:
- …Смерти все нет! Нормальные люди живут до семидесяти. Ну-у-у, до восьмидесяти. А до девяноста годов – одне дураки живут! Вот я и ду-у-ра! Помирать надо, а я все живу…
-Так может, поздно тебе и помирать…
-Ка-а-ак это?
- Может, поздно, говорю, помирать-то!
-А – может – ли – такое - быть?
Александра Димитриевна родилась 18 мая 1904 года в Галичском уезде Костромской губернии. Семья Дунаевых была обычная русская, крестьянская – десять детей. Мать умерла рано, и ей, как старшей, пришлось взять все хозяйство на свои плечи. Пока поднимала на ноги младших, ее «годики» ушли, и своей семьи не досталось. И как-то так вышло, что за долгую свою жизнь всех вырастила и всех схоронила. Одна осталась.
- Я ведь за вас за всех молюсь, ангел мой-то. Ка-а-а-жную ночь молюсь.
Надо молиться. Не молиться нельзя.
Прожитые годы легли сетью глубоких морщин на её красивом лице, а от солнца и ветра да от трудов, и лицо, и руки её стали бронзовыми.
- Я всю-ю жизь проработала, ангел мой-то. Всю-ю-ю жизь. Шутка ли.
Пятна-а-адцать лет на тракторе проработала. Ноги до педалей не доставали, так я всё стоя работала. По шестна-а-адцать часов. Знамо ли.
С трудом представлялась худенькая невысокая девушка верхом на железном чудище системы «Фордзон».
- Сколько рук переломал! Страх! У меня все зубы ручкой выбило. Все-е-е выпали. Не сразу, а, - тут следовало долгое и плавное движение рукой -…по-сте-пен-но!
И в подтверждение своих слов, она со стуком, как при игре в домино, била чем-то об стол. Перед нами лежала вынутая вставная челюсть:
- Вот – мои - зубы! - и таким же ловким и незаметным движением водворилась на место.
- Один раз не заводился никак. Я рядом повалилась. Не встать! Бригадир идет: «Чево лежишь?» - «Так не за-во-дит-ся! Не смо-га-ю!» - «Счас я его». Крутанул. Р-р-раз - по руке. По-по-лам! Домой пошел.
У этой истории менялись разные детали, но конец был строго неизменным: «Домой пошел».
- Мужиков-то не было! Так по шестна-а-адцать часов работали. Вечером повалишься – до дому не дойти. Не смогаю.
- Так как же ты все выдерживала-то?
- Как?
- Смогала -то как?
- А я «Отче наш» читала. Всю-ю-ю дорогу.
Однажды отец Евгений ушел в Починок проведать Митревну. Постучал – не отвечает. Дверь не заперта; поднялся по высокой лесенке, вошел. Тишина. В комнатах – никого. Хотел было уже идти к соседям, как на кухне нашел её. Митревна лежала на полу, в крови. Позже выяснилось, что появилась здесь какая-то женщина, неизвестно откуда взялась. Сказалась богомолкой, жить, мол, негде. «Так и живи у меня, вдвоем всё веселее будет». Не выгонять же человека, коли жить ему негде, куда она пойдет? Пожалела, пустила. Та пожила, осмотрелась; а потом сильно толкнула хозяйку с ног. Падая, Митревна ударилась головой о железное кольцо в полу. Сколько времени пролежала не помнила. Хорошо, батюшка пришел. А богомолка исчезла вместе со старинными иконами Дунаевых.
Митревна была плоха и слаба. Отец Евгений причастил ее, прочитал за неё благодарственные молитвы, сварил несколько яиц и подал с кагором, разведенным кипятком. Так ходил к ней батюшка дважды в неделю, а потом сказал:
- Митревну надо перевозить. Сюда, ближе к церкви…
Сборы её были недолгими. Зашла к соседу, хорошему хозяину.
- Вот что я хочу тебе сказать-то…Я тебе свой дом отпишу.
- Зачем же отписывать? – удивился. - Хороший дом. Давай, я у тебя его куплю, за деньги.
- Не-е-ет. Я тебе его так оставлю… Только вот что: сделай ты мне …гроб.
Так и поменяла: дом на гроб. Стоял он потом долго в чулане, и использовался до поры под ларь. В нем Митревна хранила банки с огурцами и вареньем.
- Принеси-ка ты мне ба-аночку… Там… в гробу стоит…
Картошка в тот год, слава Богу, уродилась хорошая. В сентябре, в ясные, погожие денечки копали и рассыпали подсушить на солнышке свеженькие, молоденькие желтые, розовые и фиолетовые клубни. Подошла Митревна, и внимательно наблюдала. Подняла валявшуюся в стороне подгнившую картошину и подкинула в ведро к перебранной:
- Почто бросил-то? Она хоро-ошая. Есть будем…
- Да, да, будем, будем.
Митревна набирала в подол отставленную зеленую мелочь и ловко мешала с отборной:
- Эт-та хорошая… Сама буду есть!
- Хорошо, хорошо, - и опять потихоньку вернули на место.
Потом носили в дом.
- А это, - показал батюшка Рустаму на отбракованное, - снеси куда-нибудь, пока инспекция не видит.
Рустам огляделся - Митревны не было. Сходил на помойку, вывалил ненужное в лопухи.
Сидя на корточках в подполе, батюшка с Рустамом любовно размещали урожай на хранение: ровное и крепкое – на будущую посадку, подальше; крупное – отдельно; то, что помельче и резанное – ближе ко входу, на еду в первую очередь. Вдруг свет из открытого люка заслонила чья-то тень, и с грохотом в клубах пыли сверху на них просыпался мелкий картофельный град и раздался знакомый скрипучий голос:
- Зимой не будет! Кто мне принесет?!
Отец Евгений, вылез из погреба стряхивая с головы, плеч и бороды землю, пыль и шелуху.
- Иди-иди-иди…- выпроводил за порог Митревну.
Та уходила и ворчала своё :
- Молодой ещё, голоду не видел!
-… Голод стра-а-ашный был. Все деревья вокруг обглоданы были. Голые стояли. Я один раз шла с фермы: гляжу – волки. Оди-и-инадцать штук. Не помню, как домой прибежала. Вся пальтушка мокрая была, хоть выжимай.
А один мужчина к нам вечером зашел. Он рядом жил. Посидел немного. Ну, говорит, пойду домой. Мы его оставляли: « Куды на ночь глядя. Страшно!». Не послушал. Говорит, тут недалёко, вон свет видно. Пошел. А на другой день приходят: «Нашего не видали?» - «Так вчера у нас был. Домой пошел». Пошли искать. Нашли у дороги. Только тряпки валяются. Волки сожрали. Вот как. Шутка - ли!
Митревна ненадолго замолчала. Потом, разведя руками, резонно заметила:
- А что? Волки тоже жрать хотят!
Речь Митревны степенная и размеренная, иной раз по-старчески певуче-протяжная.
- Я ведь в Москву ездила!!! Шутка-ли!
Это был тот самый исключительный случай, когда она покинула однажды свою деревню.
- Как?! Когда?!
Побывать в уездном Галиче – уже было событием. Город как-никак! Не говоря про Кострому. А тут – сама Москва! Верилось с трудом. Но Митриевна никогда не обманывала.
- А когда я на тракторе работала! Я ведь пятна-а-адцать лет на тракторе проработала. Знамо ли. Нас двоих послали. За хорошую работу. Меня и ещё одну женщину. Бугалтера.
Митревна была ударницей, одно время в газетах про неё писали. Видимо, решили поощрить, выделить особо.
- В Москве-то что делали?
- Водили нас всюду два све-е-етлых юноши…- тут глаза её начинали лучиться, лицо просветлялось, и чудилось, будто говорит она о двух светлых ангелах, водивших блаженную Феодору по селениям райским. А речь шла о студентах, выполнявших комсомольское поручение показывать столицу передовым труженицам сельского хозяйства.
- Дома там высо-о-о-окие… Страх!..
- А что ещё-то в Москве видела?
- А еще там один человек стоял, стоял… Р-р-раз!.. …И в небо поднялся! О как!
Это был, видимо, цирк.
- А еще в одном месте была… В запарке!
Нам представлялись диковинные тигры, львы, орлы и леопарды, рогатые олени, павлины, обезьяны, слоны…
- И кого там видала?
Митревна прикладывала ладони к щекам и качала головой, не в силах вымолвить что-то потрясающе-необычайное.
- Столько… …разно-о-ой… …скоти-и-ны-ы-ы…
Ещё давно, в Починок, привезли как-то Митревне из города лимоны. Какое-то оставшееся от них семечко воткнула она пальцем в горшок с цветком у окна, и про то забыла. Прошло время, и рядом с геранью появился таинственный росток. Когда он приобрел форму, пересадила его в отдельный горшок, а потом, разросшийся пышный куст, - в ведерную кадушку. Этот Citrus limon занял свое место и в новом её доме, и стал популярен. Гостям Митревна часто демонстрировала его удивительные качества:
- Сорви листочек… Потри… Понюхай… Как па-а-ахнет!
На удивление, он хорошо прижился, и прекрасно себя чувствовал. Хотя условия были далеко не оранжерейные: зимой, в морозы, изба к утру выстывала, и ты, зябко и неохотно, выбирался из-под теплого одеяла и спешил растопить печь. А лимон стойко переносил все перепетии северного климата. Особенно он оживал в темноте, когда при свете лампад, отбрасывал на стены, потолок и печку причудливые тени, и засыпая, тебя, как в детстве, окружал сказочный нездешний мир.
Но иногда, чем-то рассерженная Митревна, на надоевшие уже расспросы: «что это у тебя здесь растёт?», отмахивалась небрежно:
- А…а! Так!.. Апельсины посажены.
Привезли из города бананы. Выложили перед Митревной на стол. Та уставилась. Долго и подозрительно смотрела на невиданный фрукт, внимательно его изучая. Наконец, указав пальцем, громко спросила:
- Кто это?
Ей принялась, как маленькой, объяснять:
- Кушай! Вкусно! Это банан. Это надо есть.
Дмитревна опять долго и недоверчиво смотрела, потом решительно отодвинула банан на край стола:
- Я его не знаю…
Проснешься среди ночи. Кроткий свет лампад. Тень от лимона на стенах. В окошке - большим кораблем у причала старинная церковь ожидает отплытия ввысь. Глубокое ночное небо в сиянии звезд. Таинственно светит луна. На крестах куполов - серебристые блики. Всё тихо уснуло.
Митревна не спит. Шепчет Иисусову молитву. Творит свое ночное делание.
В руках – затертые четки. «Это моя лестовка… Оружие против беса».
В одну из таких ночей засиделись мы с батюшкой как-то раз у неё. Время – заполночь, свет погашен. Митревна, по своему обычаю, тихо сидит, молится.
- Мне кажется, что какой-то частью она уже Там. Плавает, как челнок в другие миры, а потом опять возвращается назад, к своей печке.
Кто-то поправил:
- Да она в с я уже Там, а здесь осталось одно напоминание.
А отец Евгений загадочно сказал:
- Две прекраснокрылые птицы сидят на одном дереве и одна ест сладкий плод, а другая глядит на нее, и не ест.
Вдруг все кругом осветилось, и за окнами Серега увидел необычайно-яркое зарево.
-У-ух, ты-ы-ы!
Выскочил в чем был, на улицу и остолбенел, пораженный зрелищем. На ночном небе, переливаясь разными цветами радуги, играло сполохами северное сияние. Желая поскорее с кем-нибудь поделиться, метнулся обратно в дом.
- Митревна! Скорее смотри! В окошке!
- Что там такое?
- Иди сюда, смотри быстрее!
Митревна медленно подошла.
- Видишь, вон там?!
- Что там?
- Полярное сияние!
- Как?
- Северное сияние!
- Ф-ф! Ну и что? Эко диво!
И пошла обратно к печке.
Возмущенный таким преступным нечувствием к прекрасному, молодой художник причитал ей вслед:
- Как «ну и что»! Это же настоящее полярное сияние! Это же такая редкость для наших краев!
Митревна спокойно отвечала:
- Ну и что…Эка…Я… Богородицу видела.
Сергей разом забыл про атмосферные чудеса.
- Как?! Когда?! Расскажи!
- Так что рассказывать-то…
- Как это было?
- Ну, как я тебе объясню…
- Ну, к а к а я Она?
- … Женщина, как женщина…
Хорошее зимнее утро. На градуснике – минус тридцать. Чуть тянет дымом из печи. Шумит закипающий чайник. Митревна спит на лежанке с кошкой в ногах, - ночью молилась. Солнце играет над рекой и отбрасывает на пол тени оконных крестовин. Одна из них поднимается с половиц по лежанке, по кошке, по спящей Митревне, преломляется вверх и уходит в золотистой дымке в висящую лестовку и нанизанные на большой гвоздь возле изголовья листки с именами. Листков этих много, и края их затерты от безчисленных каждодневных поминаний. Имена рассыпаны по ним словно жемчужины, и за каждым стоит чья-то жизнь или смерть. И тайна имени.
… Ольги… Марии… Татьяны… Татьяны… Сергия… Олега… Бориса… Михаила… Лидии… Михаила… Владимира…
- Ты женатый?.. И жену запиши… Я за неё тоже молиться буду… Как хоть её звать-то?
- Лариса.
- Раиса…. Хорошо-о…
- Ла-ри-са.
- У-гу. Ра-и-са…
- Да ЛА-РИ-СА!!!
- Чего орёшь-то… Я ведь не глухая… …Слышу… … …. …Ра-иса!
Ну, Раиса, значит Раиса. Была у Митревны странность – по причинам, ей одной ведомым – давать свои именования. Рустама звала Силуяном, тетю Валю – Нюркой, магазин у ней был - гумаган, а любой кровельный материал – руберой: «Поедешь в город, сходи в гумаган. Кипяти-и-и-ильник мне купи – чай кипекчи. И руберой – крышу крыть».
- Жена-то работает?
- Работает.
- Кем?
- Бухгалтером.
- Бугалтером? Хорошо-о-о… В тепле!
Умерла Анна Димитриевна в конце апреля, в самую распутицу. А тут еще и весеннее половодие - Шача разлилась. Тропа в низине была вся затоплена. Нести гроб мужики отказались: пол-километра брести по пояс в ледяной воде, а если поскользнуться, да оступиться, да - избави Боже! - уронить гроб с покойником, на всю округу оскандалиться! Решили: если до утра вода не спадет, то хоронить на этом берегу: а что делать?
Посреди Гавриловского стоял полуразрушенный храм Святого Иоанна Предтечи. Вокруг него, по древним березам и еле приметным холмикам без крестов и оград, с трудом угадывались следы старого сельского погоста, на котором росла земляника. Там давно не хоронили. Все остались в Гавриловском, а батюшка ушел в Спас один править заупокойную службу.
Наутро, к удивлению всех, вода в долине сошла. Несли осторожно. По дороге судили да рядили, как повезло Анне-покойнице: вода-то спала как раз в эту ночь!
Отпевание было совершено по полному чину. Тело рабы Божией Анны предали земле. Потом разбрелись по кладбищу навестить дорогие могилки. И пошли назад по домам. Уже в Гавриловском, на горке, оборотившись ко Спасу, чтобы перекреститься на храм, увидели, что низина была, как и вчера, непроходимой. Там, где только что шли, поднялась вода.
- Гляди-ка-а-а! Река-то опять вернула-а-ась.
- Уж как ей повезло-то-о-о!
- Так это… Наверно…это…как его… чудо!
- Да! Да! Да! Чудо! Чудо!
- Так это… слава Те, Господи!
из повести М. Веселова "Метельный звон"
Присоединяйтесь к ОК, чтобы подписаться на группу и комментировать публикации.
Комментарии 1