- Иди, Павлушка, молочка налью тебе! Бери булочку! Да, бери-бери, не стесняйся! У меня по-простому все, милый! Эх, жаль моя! Что ж мамка-то у тебя такая непутевая?
- Не знаю!
- Вот и я не знаю! Это ж надо удумать – собственное дитя, да на паперть! Кукушка, прости Господи!
- Она не умеет говорить «ку-ку».
- Ох, миленький, какой же ты еще… Умеет она! Очень хорошо умеет! Только забыла главный закон лесной.
- Какой?
- Как аукнется – так и откликнется! Пусть потом не жалуется! А ты – ешь, ешь дюжей, мой хороший! Худенький такой! Одни глаза торчат!
Павлика уговаривать долго было ни к чему. Он ел так, что даже упитанный кот Семеновны пристраивался рядом и с интересом наблюдал за мальчиком, заглядывая ему в рот.
Куда столько влезает?! Маленький-маленький, а ест, как не в себя! Этак и без молочка остаться можно! Все этот лопоухий выдует!
Кота Павлик гладил и подкармливал, пока Семеновна не видела. Та ругалась, если животным давали еды больше положенного.
- Жаль мне их! Болеть будут и уйдут рано. А я как же? Нет уж! Пусть живут подольше! Не давай ему ничего, Павлуша! И так толстый!
В этом доме Павлик чувствовал себя на своем месте. Ему было здесь тепло так, как не было нигде и никогда. Семеновна быстро смекнула, что он немного отстает в развитии, и принялась учить Павлика читать и писать.
- Нечего неучем расти! В школу пристрою тебя. У меня соседка завучем работает – пособит! Только, ты должен стараться, Павлуша! Если она поймет, что ты умный, то поможет! Понимаешь?
- Да!
- Вот и старайся!
- А мама разрешит?
- А мы у нее и спрашивать не будем! Ей главное что?
- Что?
- Денежку вовремя получить. Но это уж мое дело! Разберемся! А ты налегай на учебу-то! С неба, миленький мой, ничего не падает! Просто так даже птичка не поет. Все трудом зарабатывается!
- А ты же не работаешь!
- Ах ты, пострел! – сердилась для виду Семеновна. – Как это не работаю?! Еще как работаю! Ты же видел! Я не просто так на паперти стою и денежку прошу. Нохсочки вяжу да рукавички. Кто подаст хорошо – подарю ему.
- Это не работа.
- А что же? Ты постой на морозе да под дождем! Я на тебя погляжу! Ишь, разговорчивый какой! – Семеновна хмурилась, но недолго.
Подбирала подол юбки, и стучала по протезу кулаком:
- Видал! Я ж как та Баба-Яга! И нога у меня, пусть и не костяная, но почти такая же! Эх, Павлик, я бы и рада где-то в другом месте работать, да не берут меня. Кому я нужна – старая да больная?
- Ты не старая! – возмущался Павлик, и за это Семеновна готова была ему простить все, что угодно.
Правдами и неправдами, но Семеновна умудрилась выпросить у матери Павла доверенность на свое имя и обещание свое исполнила. В школу Павлик пошел в срок и как положено – в белой рубашке и с пышным букетом.
Но на этом его везение и закончилось.
Когда он учился во втором классе, Семеновна попала в больницу. Поскользнулась у ворот храма, и упала. Да так неудачно, что встать уже не смогла. В больницу к ней Павлика, конечно не пустили, и он несколько дней просидел тише мыши в доме Семеновны, в обнимку с котом и собаками, тихо поскуливая вместе с ними и гадая, что же будет дальше…
В школе были каникулы, и потому Павлика никто не хватился.
Ирина же приехала за сыном далеко не сразу. Несколько дней подряд она искала Семеновну на привычном месте, но, узнав, что старушки больше нет, все-таки догадалась расспросить настоятеля храма и уже от него узнала нужный адрес.
- Пашка! Ты где? Выходи! Я за тобой приехала! – голосила во дворе Ирина, а Павлик прощался со своими друзьями.
Он уже понял, что Семеновна не вернется. В противном случае, мать здесь не появилась бы. А потому, открыв дверь черного хода, он выпустил собак и кота, помахав им напоследок:
- Простите… Не могу я вас к себе забрать… Пусть все у вас хорошо будет!
За этим занятием и застала его Ирина, которая решила обойти дом и посмотреть, нет ли во дворе мальчишки.
Рассердившись, она пнула кота, и ухватила сына за ухо:
- Я тебя зову-зову, а ты делаешь вид, что не слышишь?!
И впервые Павлик не смолчал. Вывернулся из рук матери, да так, что ухо чуть не осталось в ее цепких пальцах, а потом изо всех сил пнул ее в ответ, мстя за друга:
- Не смей! Ему же больно!
Он кричал так громко и так яростно, что Ирина невольно попятилась, а потом усмехнулась.
- Хорош! Вырос, говоришь? Ну, ладно! Поехали!
Развернулась, и даже не глядя, идет ли за ней сын, пошла к калитке.
Что оставалось делать Павлу? Пришлось подчиниться.
Следующие два года он мыл машины, помогал торговцам на маленьком рынке неподалеку от дома, и старался не унывать, помня главный завет Семеновны:
- Уныние, миленький мой, это грех! Самый большой и самый страшный! Пусти его к себе, дай малюсенькое местечко в душе, и он приведет к тебе столько нехороших своих приятелей, что отбиваться от них замучаешься!
- Как это приведет? – смеялся Павлик. – За ручку, что ли?
- Именно так! Зря хохочешь! Вот раз попробуешь, и как бы плакать не пришлось потом. Пустишь, вот так-то, уныние, а глядь – с ним рядышком уже и тоска пристроилась, и печаль, и обида с завистью. Сидят да ноют о том, что у других, мол, все хорошо, а у тебя – плохо! А дальше – больше! Так голову заморочат, что человеку совсем невмоготу станет.
- А как их прогнать?
- О! Это вопрос хороший! Сложный, конечно, и не каждому ответ на него по зубам. Но простой совсем ответ-то.
- Какой же?
- Надо добро искать! Но иногда не получается его увидеть. Бывает так, что если совсем плохо человеку, то и света белого не видать. Тогда, надо самому что-то хорошее сделать! Поможешь человеку, пособишь зверюшке какой, и, глядь, уже полегче стало! Чуточку, а все-таки хорошо! Гости эти, конечно, противные. Будут до последнего сидеть и страдать почем зря. Но и таких взашей выгнать можно, если очень захотеть! Понял меня?
- Да!
Вот и вспоминал Павлик о таких разговорах, твердя себе вечерами:
- Я помню, Семеновна! Помню! Все сделаю!
С матерью Павел почти не виделся. Он приходил вечерами домой как можно позже, пробирался в бабушкину комнату и залезал в шкаф. Там у него давно был припрятан фонарик и всегда было что-нибудь съестное. Кое-как выучив уроки, если не приходилось писать слишком много, ведь на коленке делать это было очень неудобно, и Павел приспособил для такого случая небольшую дощечку, которую нашел на свалке, мальчишка вылезал из шкафа, прислушиваясь к голосам, несущимся из кухни, где праздновала очередной красный день календаря мать, и забирался под одеяло. Ирина заглядывала в комнату и сердито ворчала:
- Спит, злыдень! Умаялся он, видите ли! Ничего! Я с тобой потом разберусь!
Ее угрозы так и оставались лишь угрозами, ведь утром Павлик тихонько умывался и выбирался из дома и удирал до того, как мать проснется. Как и тогда, когда он был еще младенцем, Ирину волновало только одно – чтобы он был чистым. За грязные уши или руки она могла накостылять так, что Павел потом ерзал на стуле весь урок, потому, что проще было стоять, чем терпеть боль. Одежда его всегда была чистой, уши отмыты до скрипа, а грязь из-под ногтей вычищена. И потому в школе учителям даже в голову не приходило, что у мальчика какие-то проблемы дома. Он был в меру вежлив с учителями и одноклассниками, а на уроках сидел смирно, памятуя о той науке, которую вдолбила ему голову Семеновна, умоляя помнить о том, что их сосуществование зависит от правильного поведения Павла. Завтракал он обычно в школьной столовой или во дворе своего дома, где делил бутерброд с котом Семеновны, которого нашел-таки, спустя несколько недель после того, как Ирина забрала его. Выждав некоторое время и дав матери успокоиться, он впервые сбежал из дома, пешком прошел через весь город, так как боялся, что кто-то его остановит и вернет к матери, и долго слонялся у заколоченного домика Семеновны, зовя своего друга.
И чудо случилось!
Кот, услышав знакомый голос, пришел. Худой, грязный, совсем не похожий на того упитанного красавца, каким был когда-то, он терся о ноги Павлика, мурча так оглушительно громко, что тот не выдержал и рассмеялся сквозь слезы, обнимая кота:
- Тут я! Тут! Вместе мы теперь! Не бойся!
Затолкав кота под куртку, он долго еще бродил по окрестностям, зовя собак, но так и не нашел их.
Домой в тот день Павел вернулся около полуночи. Пристроил кота во дворе, в старой коробке, извиняясь, что не может взять его с собой домой, а потом поднялся в квартиру.
Ирина спала, уронив голову на стол с остатками очередного пиршества, и Павлик тихонько проскользнул в бабушкину комнату, где спал теперь с разрешения матери.
Утром он первым делом выскочил во двор, ища кота, но тот никуда и не думал убегать. Жалобно мяукнул, приветствуя Павла, и с удовольствием съел все, что принес мальчик. И в то утро даже сухой хлеб, который Павел нашел на кухонном столе среди остатков вчерашнего застолья, показался и мальчику, и коту настоящим лакомством.
С тех пор кот, которого так и звали – Кот, жил во дворе. Зимой прятался в подвале, а летом гонял пришлых котов и даже собак, защищая ребятишек на детской площадке. А кроме того, исправно таскал к подъезду, где располагалась контора местного ЖЭКа, пойманных крыс. Где он их находил и почему приносил прямо под нос «начальству», оставалось загадкой.
Женщины во дворе Кота быстро оценили. Гонять запретили, и подкармливали наперебой. Поэтому, скоро впалые бока хвостатого снова округлились, и он гордо вышагивал по двору, ожидая, когда у Павлика появится время, чтобы пообщаться. Кота не раз пытались забрать к себе сердобольные жительницы района, но он исправно сбегал уже на следующий же день и отправлялся искать Павла. Только увидев своего мальчика, он успокаивался и переставал метаться по двору.
Со временем к Коту привыкли и уже не трогали его, прекрасно понимая, кого хвостатый считает хозяином.
И кто знает, как сложилась бы жизнь Павлика, если бы однажды Кот не пропал.
Его исчезновение Павел заметил сразу. Вышел утром во двор, спеша в школу, так как немного проспал, и замер.
Кота не было.
Хвостатый, который обычно уже караулил мальчика на крыльце подъезда, не появился даже на зов. Павлик обошел двор, сунул голову в окошко подвала и долго звал своего друга. Но Кот так не появился. И вот тогда мальчик забеспокоился.
- Павлик! Ты почему не в школе?!
Соседка, сердобольная Нюрочка, которая работала в маленькой булочной недалеко от Пашкиного дома и частенько угощала его свежим хлебом, покачала головой:
- Нельзя так! Маму в школу вызовут и ругать будут! Стыдно, Павлик!
Павел в ответ чуть не рассмеялся. Когда это его маму в школе ругали? Да она ни разу там и не была с тех пор, как отнесла документы, прося зачислить сына. Ни на одном родительском собрании она ни разу не появилась и Павлику приходилось врать, что она работает или болеет. Ирина и правда работала санитаркой в больнице, но не ее занятость была причиной того, что дела сына совершенно ее не волновали.
- Натворишь что – голову откручу и в таком виде тебя в детдом сдам! Понял?
На ее угрозы Павел давно перестал реагировать, прекрасно понимая, что пьет мать на те копейки, которые он приносил, а потому, никуда его не отдаст.
- Тетя Нюра, вы Кота моего не видели?
- Как же! Видала! Девушка какая-то его подобрала вот тут, у подъезда, и унесла.
- Как унесла?! Куда?!
- Откуда же я знаю! Павлуша, ты бы в школу шел! А потом поищешь. Девушку эту я не знаю. Но не думаю, что она далеко живет. У нее в руках пакет молока был. Видимо, в магазин выскочила, а потом кота твоего увидела. Он вот тут, у подъезда лежал.
- Почему лежал?!
- Павел! Я не знаю! Он у тебя обычно шустрый, конечно. А тут лежал тряпочкой. Я внучку в садик отвела, и думала на обратном пути глянуть, что с ним не так. Но пока доковыляла до дома – девушка его уже куда-то понесла. Я ее окликнула, но она даже не обернулась. Бегом почти бежала.
Павел, конечно, ни в какую школу не пошел в тот день. Кружил по району, расспрашивая прохожих и тихонько шептал себе под нос:
- Ну же, Семеновна! Хоть ты помоги! Где он? А? Куда она его дела?!
Поиски никакого результата не дали. Павел приплелся обратно к своему подъезду, сел на лавочку, и заплакал.
Он давно уже не плакал. С тех самых пор, как сидел с котом в доме у Семеновны и боялся, что она уже никогда не придет. Тогда ему было так грустно, что слезы душили и никак не хотели уходить. Собаки лизали ему щеки, и Павлик сам не понимал – плачет он или нет. А сейчас рядом никого не было. И слизнуть соленую влагу с его щек было некому...
Он вытирал щеки рукавом рубашки и даже не заметил, как тот стал совершенно мокрым и прохладный весенний ветерок сделал ткань холодной, словно ледышка.
- Павлик! – голос тети Нюры вдруг раздался над головой мальчика, и он поднял глаза, почти не различая маячившую в окне женщину. – Вон она! Вон! Беги скорее!
Павлик вскочил на ноги и оглянулся. Девушка, на которую показывала тетя Нюра, быстро шла вдоль дома, неся в руках…
Быстрее он никогда не бегал! В одно мгновение подлетев к девушке, он выхватил из ее рук старенькое байковое одеяльце, в которое был завернут Кот.
- Эй! Ты что творишь! Отдай сейчас же!
Кричала девчонка громко, но Павлу было все равно. Он отпрыгнул в сторонку, так, чтобы крикунья не смогла его достать, прижал к себе Кота, и откинул уголок одеяла.
Коту было плохо… Павлик понял это сразу, как только увидел своего друга.
- Что ты с ним сделала?!
Кот на его руках был тяжелым и неподвижным. Казалось, что для него уже все закончено. Голова Кота соскользнула с рук Павлика, и мальчишка закричал во все горло так отчаянно и громко, что девушка даже раздумывать не стала – просто шагнула к нему, сгребла в объятия вместе с Котом, и прижала к себе:
- Тише! Тише ты! Людей напугаешь! Все будет хорошо с твоим котиком! Он живой! Живой! Не кричи! Напугаешь его!
Павлик, которого никто, кроме Семеновны, никогда не обнимал вот так, смолк и, сам от себя не ожидая такого подвоха, прижался вдруг к девчонке, ловя то тепло и покой, которое она дарила.
- Правда?!
- Честное слово! Я его нашла у подъезда. Отравили его, скорее всего. Или сам отравился. В ветеринарке сказали, что у нас недавно крыс по району травили. Может, и ему, бедняжке, досталось… Ты не плачь! Я успела. Откачали его. Только он теперь слабенький совсем. Нужно время, чтобы пришел в себя. Но жить будет! Там врачи хорошие. Не сомневайся!
- Откуда ты знаешь?
- Мама моя там работает.
Павел отстранился от девушки, поправил одеяло, укладывая кота поудобнее, и перевел дыхание:
- А ты кто?
Вопрос его прозвучал так по-деловому, что девушка невольно рассмеялась.
- Маша я. Будем знакомы! А тебя как зовут?
- Павел.
- Ух, как серьезно! А кота?
- Кот.
- Да я понимаю, что это кот. Как зовут-то его?
- Кот! Я ж говорю!
- С выдумкой имечко! Что ни говори! Дай-ка мне его!
Маша каким-то неуловимым движением отобрала у Павла кота, и мальчик чуть не кинулся на нее с кулаками.
- Погоди ты! Помочь хочешь – так помогай, а не мешай!
- Что делать надо? – Павел остановился, и с такой надеждой посмотрел на Машу, что та невольно смутилась.
- Делать? А вот, что! Мне в институт надо. Сессия идет, а я на экзамен почти опоздала. Но кота на улице оставлять нельзя! Ему сейчас уход нужен. Пойдем-ка!
Она поманила Павла за собой и пошла к подъезду.
- Мы недавно сюда переехали с мамой. Отец в командировке. Он у нас капитан. Так что, мы пока сами. Я тебе расскажу, что делать и как. А ты смотри! Без самодеятельности! Выживет твой Кот или нет, сейчас зависит только от ухода. Понял?
- А ты не боишься меня в квартиру пускать?
Вопрос Павла ударил в спину и Маша остановилась на ступеньках крыльца. Поразмыслила немного, и повернулась к Павлику.
- А должна?
Под ее взглядом, таким прямым и требовательным, Павел невольно опустил глаза.
- Нет…
- Вот и я так думаю! Если тебе дорог твой друг, то постарайся сделать так, чтобы он выжил. Идем!
И потянулись долгие часы ожидания. Павлик делал все, что сказала ему Маша. Но Кот продолжал лежать тряпочкой, не реагируя на его заботу, и мальчишка снова и снова шептал себе под нос:
- И? Чего ты смотришь, Семеновна? Помоги ему! Ты же знаешь! У меня никого больше нет! Только он…
Павлу не было сейчас дела ни до того, что он в чужой квартире, ни до того, что его могут там застать хозяева. Маша убежала сразу, как только пристроила кота на небольшой светлой кухне.
- Я быстро! Экзамен сдам, и сразу вернусь! Есть захочешь – там котлеты в холодильнике! Мать-то тебя не хватится? Может, лучше предупредить ее?
- Нет.
- Странно... – Маша поправила легкую челку, и глянула на часы. – Ой, мамочки! Совсем я опоздала! Все! Дальше – сам!
Павлик гладил Кота, уговаривая его бороться, и даже не услышал, как щелкнул замок на входной двери.
- Привет…
Миловидная женщина, чем-то похожая на Машу, вошла в кухню и, будто ничего необычного не увидела, прошла к холодильнику.
- Как он? – кивнула она на кота, выкладывая из сумки покупки.
- Не знаю!.. А вы – Машина мама?
- Ага. Ну-ка! – женщина вымыла руки, и присела на пол рядом с Павликом. – Давай-ка, дружочек! Не филонь! Открывай глазки! – затеребила она кота.
И тот послушался! Приоткрыл глаза и даже чуть пошевелился, пытаясь повернуть голову и увидеть Павлика.
- Вот! Молодец! Зачем пугаешь мне ребенка?
Павлик, услышав такую оценку, насупился.
- Я – не ребенок!
- Ой, прости! Это я по привычке! Для любой мамы что свой, что чужой – все равно ребенок. Машка тоже еще ребенок. Пусть и вымахала выше меня ростом!
- Не для любой… - эти слова вырвались у Павла сами собой.
Он вовсе не хотел жаловаться на свою маму. Какая бы она ни была, а Павлик думал, что любить ее – это такая обязанность. Его долг. Если мама, то и любить надо. Семеновна говорила, что человек свои долги должен отдавать сполна. А то на небо не пустят. Павел стал как-то свидетелем того, как она мирилась со своей подругой. Что уж там они не поделили – история умалчивала. Но дулись друг на друга несколько лет. И как раз перед тем, как с Семеновной случилась беда, она вдруг засобиралась куда-то воскресным утром.
- Пойдешь со мной? – спросила она у Павлика, укладывая в старую корзинку, выстланную чистой вышитой салфеткой, кулич и несколько крашенных яиц.
- Куда?
- К подружке моей. Давно не видались. Я виновата перед ней. Помириться надо бы.
- А что ты натворила?
- Обидела ее. А потом думала, что сама обиделась.
- Это как?
- А вот так, Павлуша. Если люди ссорятся, то правых нет. Оба хороши! И обиду свою потом лелеют на пару. Умный-то пойдет да помирится первым, если хоть малейшая возможность для этого есть. А глупый… Глупый, Павлик, вот как я – будет сидеть и дуться. Время терять, которое ух, какое дорогое!
- Почему дорогое?
- Потому, что его не купишь! Ни за какие деньги, золото или драгоценности. Ни сменять не получится, ни украсть. Люди этого не понимают.
- А ты поняла?
- Теперь – понимаю. А потому, хочу навестить подругу свою. Пора. Пойдешь со мной?
- Да!
Павел до сих пор помнил, как состоялось это примирение. Никто и ничего не говорил. Просто не успели. Подруга Семеновны открыла дверь своей квартиры, и всего мгновение понадобилось ей для того, чтобы понять, почему гости на пороге. И обе женщины, не сговариваясь, шагнули навстречу друг другу, обнялись и долго-долго плакали, напрочь забыв и про Павлика, и про корзинку, которую он держал, и про свои обиды…
Может быть поэтому Павел никогда не обижался на свою маму? Как знать. Иногда ему казалось, что до слез обидно, когда она кричит или ругается. Но в то же самое время он жалел ее. Ведь Павлик помнил, как не раз заставал ее на кухне, где она плакала, глядя в окно на ночной город, и в такие минуты Ирина не сердилась. Она была настолько беспомощной и жалкой, что Павлу иногда до чертиков хотелось подойти и обнять ее. Но он так ни разу и не решился этого сделать. Ведь мать никогда не обнимала его сама. И то, что с Семеновной выходило легко и просто, как дышать, с Ириной было попросту невозможно.
Ему ни разу даже в голову не пришло, что его тоже должны любить по определению. Просто потому, что он ребенок и так устроена природа, что мать должна любить свое дитя. В отличие от Ирины, Павел всегда думал только том, что должен он, а не о том, что должны ему.
Удивительное это свойство характера и поразительно большая душа мальчишки давали ему такую силу, что даже Ирина, замахнувшись порой на сына, вдруг отступала, так и не ударив его.
- Уйди с глаз моих долой! Уйди!
И почему-то, в такие моменты, Павел отчетливо понимал – матери стыдно. Да-да! Именно, стыдно! И даже за этот короткий миг, в котором Ирина становилась человечнее, он готов был ей простить что угодно.
Вырвавшаяся фраза не прошла мимо ушей матери Маши. Женщина охнула, поднимаясь на ноги, и подмигнула Павлу:
- Голодный? Я слона бы сейчас съела, несмотря на то, что ветеринар и животных мне любить полагается! Составишь мне компанию?
- Слона есть?
- Такой экзотики в нашем холодильнике не водится. Но котлеты есть! И компот!
- А Кот?
- Пусть спит и сил набирается. Кормить его пока нельзя. А нам с тобой поесть можно и нужно.
Павел задумался. Уходить сейчас нельзя. Кота ему точно никто не отдаст. А бросать друга… Такое себе!
- Мне немножко! – вырвалось у него, и женщина улыбнулась.
- Хорошо!
«Немножко» оказалось большой тарелкой. Даже очень большой! Павел поначалу стеснялся, но картошка и котлеты были такими вкусными, что он сам не заметил, как смел все с тарелки и мать Маши молча забрала ее и вернула с добавкой.
- Ешь, как следует! Я очень люблю, когда дети хорошо едят!
- Маша худая.
- Не в коня корм! – усмехнулась женщина. – В отца пошла! Тот тоже худой да жилистый.
- А где он?
- В море. Отец Маши – капитан дальнего плавания.
- А вы?
- А я – врач. Ветеринар. Животных лечу.
- А Маша?
- Маша учится пока. Будет океанологом. Не смогла выбрать между животными и морем.
- Ничего себе… - Павел открыл рот от удивления.
- А ты кем стать хочешь?
- Не знаю пока… Мне животные нравятся. Коты, например. И собаки тоже…
- Думай. Есть пока время.
Перед Павлом появилась чашка с чаем и кусок яблочного пирога.
- Спасибо…
- На здоровье!
- А как вас зовут? – Павел придвинул к себе тарелочку с пирогом, и покосился на Кота.
- Наталья Семеновна.
- Как?!
Павел выронил из рук пирог и уставился на женщину, недоуменно смотревшую на него.
- Наталья Семеновна Кострова. А что ты на меня так смотришь? Эй, ты что?
В глазах потемнело, и Павел понял, что сейчас разрыдается, как девчонка. Он вцепился в стакан с водой, который ему протянула Наталья и пробормотал:
- Вы – не она…
- О чем ты, мой хороший? Кто – она? – Наталья смотрела на него с таким участием и даже жалостью, что Павел сам не понял, как рассказал ей обо всем.
И о том, как жил с мамой, и как попал к Семеновне. И о том, как ждал ту, которую любил всем сердцем и мечтал назвать матерью. И о собаках, и о Коте… Обо всем.
Наталья слушала его молча. Ни разу не перебила, не переспросила ни о чем, хотя Павлик рассказывал, сбиваясь, и перескакивая с одного на другое. А когда он дошел до того, как искал кота у дома Семеновны, Наталья сделала то же, что ее дочь незадолго до этого. Просто сгребла мальчишку в объятия и прижала к себе, давая выплакаться.
- Маленький мой… Сколько же тебе досталось…
И Павлу вдруг стало легко. Ему совершенно не было стыдно плакать вот так, на чужой кухне, обнимая постороннюю женщину, которую он видел впервые в жизни. Ему казалось, что он знает Наталью сто лет с хвостиком. И скрывать от нее что-то, ему даже в голову не пришло. Ведь ее тоже можно было называть Семеновной, а таких совпадений просто не бывает… А если и бывают, то их точно посылает кто-то свыше.
Павлик о таких тонких материях не размышлял. Он просто плакал, освобождая душу от всего того, что пришлось пережить…
Тот вечер, долгий, странный, наполненный болью, очищением и, робкой пока, надеждой, стал переломным моментом в судьбе Павла. Он еще не знал, но с этого дня его жизнь круто изменилась, взяв совершенно другой курс. Ведь, если за дело берется женщина, для которой любой ребенок – свой, то шансов остаться снова одному просто нет.
- Отпусти меня, я тебе говорю! – Павлик все-таки вырвался из рук Маши и показал ей язык. – Вот тебе!
- Крррасота! – кивнула Маша, и глянула на Кота, который изваянием застыл на подоконнике. – Хоть ты ему скажи!
Кот молчал. Жмурил зеленые, почти такого цвета, как и у хозяина, глазищи, и молчал.
- Да ну вас! Пашка, брысь одеваться! Сейчас родители приедут, и пойдем к бабушке.
- Зачем это?
- А отметить то, что ты теперь тоже Костров? У тебя совесть есть вообще? Мама два года за тебя билась! Праздник нужен!
- Маш, а если им не разрешили? – голос Павла вдруг сел, и он глянул на ту, которую давно уже считал сестрой. – Вдруг, они вернут меня… ей?
Маша шумно выдохнула, покрутила пальцем у виска, и снова притянула к себе Павлика, который уже не сопротивлялся, а тут же обнял ее в ответ.
- Ну ты и балбес, Пашка! Кто ж тебя теперь куда отдаст? Мама за тебя глотку кому хочешь перегрызет. Да и отец тоже.
- А ты? – лукаво улыбнулся Павел.
- Он еще и сомневается! Фу, таким быть! Иди уже! Я там тебе рубашку погладила! – подтолкнула Маша возмутителя спокойствия. – И не вздумай сбежать!
- Я просто хотел их встретить!
- Ага! Знаю я тебя! Потом ищи-свищи ветра в поле! Паш, а чего ты боишься? – голос Маши стал серьезнее, и Павел обернулся.
- Не знаю… Боюсь снова потерять вас… Все это… - он обвел взглядом кухню. – Я не вернусь туда… Только не сейчас!
- Не надо бояться, Паша. Ты – наш! Теперь уже насовсем.
- Она сказала, что сделает все, чтобы меня забрать! – Павел все-таки проболтался о том, что виделся с Ириной накануне.
Она подловила его у подъезда и ухватила за рукав ветровки.
- Стой! Долго ты еще от меня бегать будешь? Думаешь, новых мамку с папкой себе нашел?! Даже не мечтай об этом! Я все сделаю, чтобы этого не было! Ты – мой! И так будет всегда! Понял?
- Нет! – Павел вырвался и злость затопила его душу. – Ты! Я же хотел, чтобы ты была моей мамой! А ты?! Я тебе не нужен! Никогда не был нужен! Ты меня не любишь!
- Не люблю.
Ирина так легко и спокойно согласилась с этими словами, что Павел даже немного опешил.
- Тогда, зачем? – даже не прошептал, а прохрипел мальчишка. – Зачем ты хочешь меня снова забрать?
- Потому, что хочу! – Ирина рассмеялась так странно, что Павел невольно шарахнулся от нее. – Хочу! Понял? И так будет! А если ты завтра не придешь ко мне и не останешься там, где тебе и место, то я устрою твоим новым маме с папой такую веселую жизнь, что тебе и не снилось! А хотя, нет! Жизнь – это слишком. Пусть будет… не жизнь.
И Павел испугался..
Не за себя. А за Наталью. И за ее мужа, Сергея. За тех, кто дал ему дом, надежный, теплый, уютный. За Машу, которая твердила, что всегда мечтала о брате и баловала его на свою стипендию.
Он точно знал теперь, что его можно любить. И если раньше, с Семеновной, он это просто чувствовал, так как был гораздо младше и многого не понимал, то теперь – знал это.
И этим знанием он был обязан тем людям, над которыми нависла сейчас опасность. Ведь Павел знал, кто бывает у Ирины и на что она способна. Те странные люди, которые приходили в ее дом, выпивали рюмку-другую, а потом отправляли чуть пьяненькую женщину за добавкой в магазин, решая какие-то свои, темные, дела на тесной кухне Ирининой квартиры, иногда даже не догадывались, что в шкафу, в соседней комнате, сидит ее сын. И это просто чудо, что никто из них ни разу не додумался проверить, есть ли кто-то еще в квартире.
- Испугался? – пропела Ирина с издевкой. – Вот и правильно! Бойся! А теперь – иди! Сегодня ты мне не нужен. А завтра – чтоб был дома!
Павлу оставалось только кивнуть. Его жизнь словно разделилась на две половинки. С одной стороны – дом, Кот, семья… А с другой – вот эта странная женщина, которую он теперь только боялся, ведь никакой любви, как выяснилось, к ней не испытывал…
Вот почему он пытался сбежать утром из дома. Но Маша, каким-то десятым чувством догадалась о том, что происходит с ним, а потом заставила рассказать все, как есть. И не дала даже шагу сделать вон из дома, твердя, что никто его больше не тронет и не обидит.
А он так хотел в это верить…
- Паш, ты готов? – Маша заглянула в комнату и вздохнула.
Пашка стоял в расстегнутой рубашке у открытого окна и смотрел в небо.
- Как ты думаешь, там кто-нибудь есть?
Машу вопрос брата ничуть не удивил.
- Конечно, есть! – она подошла к нему и встала рядом. – А ты в этом сомневаешься?
- Нет… Там Семеновна… Я знаю… Откуда – не спрашивай! Просто знаю… Знаешь, она всегда говорила, что я достоин большего.
- А ты в этом сомневаешься?
- Не знаю. Маш, скажи, а почему люди любят друг друга?
- Потянуло на философию? – улыбнулась Маша, но тут же посерьезнела. – Потому, что так надо, Пашка. Потому, что по-другому нельзя. Не живут люди без любви. Выживают. А это плохо! Это, когда ты не дышишь почти, понимаешь? Вроде, и воздух есть, и много его вокруг, а ты не можешь толком вдохнуть. И тесно тебе, душно, темно… Да что я тебе объясняю! Ты все знаешь!
- Знаю…
- Тогда, зачем спрашиваешь?
- Надо!
- Ох, Пашка! Ладно. Я не хотела тебе говорить. Родители думали сюрпризом, а мне кажется, что ты должен знать. Мы переезжаем.
- Куда?! – Павел вздрогнул, повернулся к сестре, и Маша выдохнула.
- Далеко. Во Владивосток. Папу переводят. И мы решили, что это к лучшему.
- А ты?
- А что я? У меня уже документы оформлены. Там доучусь. Главное, чтобы ты успокоился, наконец. Паша, ты больше никогда ее не увидишь! Слышишь? Никогда! И поэтому, тебе больше не нужно ее бояться.
Кот подошел к Павлу, завился у ног, оттесняя его от окна, и Маша задернула занавески.
- Вот так! А теперь, застегни рубашку и умойся! Наши вот-вот приедут.
Через неделю Павел навсегда покинет родной город. И последнее, что он увидит, когда машина Сергея вывернет из двора, будет Ирина. Она качнется на крыльце, махнув рукой вслед отъезжающему автомобилю, а потом отвернется. Мальчик так никогда и не узнает, что Наталья в тот день, когда официально станет матерью Павлика, навестит ту квартиру, где он прожил столько лет с Ириной. Она затолкает Ирину в тот самый шкаф, в котором столько времени провел Павел в свое время. И прижав всем своим немаленьким весом дверцу, скажет совершенно буднично, очень спокойно:
- Появишься еще хоть раз возле моего ребенка – и я за себя не отвечаю. Услышала меня? Машка уже взрослая. Сергей в силах. Воспитает Павлика. А я отсижу. Но сына тебе не отдам!
- Тыыыы… - выла в шкафу Ирина, от злости не находя других слов.
- Я! – согласилась с нею Наталья.
Она ушла, подперев стулом дверцу шкафа, только, когда Ирина перестала биться и успокоилась.
- Вытащат тебя друзья твои. Не сегодня, так завтра. Посиди и подумай! Может, чего умного в голову придет.
То ли то, что в голосе Натальи не было и капли страха, то ли то, что в нем звучала такая уверенность, что Ирина и впрямь задумалась, но никто не пришел устраивать скандал ни в тот вечер, ни позже. Наталья с Сергеем закончили все дела, собрали вещи и увезли детей.
Не сразу узнает Павел и о том, что всего полгода спустя после его отъезда, Ирина замерзнет у подъезда собственного дома в новогоднюю ночь. Люди будут идти мимо, иногда качая головой и сетуя на то, что пьяных как-то слишком уж много, но никто не подойдет к ней, чтобы проверить, жива ли она. А когда Нюра утром выйдет из дома, спеша открыть булочную, будет уже поздно. Она вызовет скорую и пошлет Наталье телеграмму. Но та решит, что Павлу эти новости ни к чему. О том, что случилось, она расскажет сыну много лет спустя, когда точно будет знать – ее мальчик выдержит.
Наши дни…
- Мам, мама… - Маша потормошила за плечо Наталью, прикорнувшую на лавочке, и та открыла глаза.
- Что?
- Идут!
Маша заглянула в коляску, проверяя, спит ли дочка, а потом махнула рукой отцу и Павлу, которые шагали по пристани.
- Папа, Павлик! Мы здесь!
Наталья засуетилась, приводя себя в порядок. Надо же! Уснула!
Она пыталась собрать волосы в неизменный свой пучок, когда ураган по имени Павел, налетел, закружил ее, и она рассмеялась, отбиваясь от поцелуев:
- Пашка!
- Мам, привет! Я так соскучился! А пирожки будут?!
- Обжора! – ласково потрепала за щеки сына Наталья. – Господи, похудел как! Не кормили тебя там, что ли?
- Кормили! Но, как ты говоришь, не в коня корм! – Павел чмокнул мать в нос, и повернулся к Маше. – Где она?!
- Тише ты! Оглашенный! Спит! – Маша поманила брата. – Смотри…
Павел нагнется над коляской, разглядывая племянницу.
- Можно?
Маша кивнет, и брат возьмет на руки ее дочку.
- Маленькая какая…
В его голосе будет столько нежности, что Наталья невольно всхлипнет и отвернется, а Сергей строго глянет на жену.
Разве нужно переживать, когда дети счастливы?
Ведь этот парень, который затаил сейчас дыхание, держа на руках кроху, доверенную ему сестрой, точно знает теперь, что такое любовь. И пусть это знание далось ему с трудом, науку эту Павлик усвоил в полной мере.
А это значит, что, когда придет его время, он передаст это знание дальше. И счастливы будут те, кто пойдет по жизни рядом с ним.
Автор: Людмила Лаврова, канал "Lara's Storias".
Комментарии 51