Вместе с ними – да, и никогда против них». Это строки из письма французского офицера, отправленного из Севастополя летом 1855 года.
Письмо было опубликовано в декабре 1940 года в журнале «Смена». Прочтите его и вы согласитесь, что никаких комментариев здесь не требуется...
«8 июня 1855 года. Волынский редут под Севастополем.
Любезные родители!
Вчера после штурма, в котором участвовал горячо любящий вас сын, над Волынским редутом взвился флаг великой Франции. Впервые за девять месяцев проклятой осады Севастополя мы одержали успех над русскими. Первый успех! Четыре дивизии – 35 тысяч бравых французов – были брошены на девять сотен защитников трех передовых русских редутов. Дрались русские, как львы, умирали, как герои, но мы растоптали их, правда, ценою потери шести с половиной тысяч человек – почти десятой части всей нашей армии.
Благочестивыми молитвами матушки я остался жив и невредим. Когда бой к ночи стих, мы, изнемогая от усталости, заснули под открытым небом, положив головы на трупы товарищей и врагов.
Я проснулся от головной боли. Раскаленное солнце стояло высоко. Вокруг было страшное зрелище. На изрытой ядрами площадке редута, на искалеченных пушках и обвалившихся брустверах из мешков с землей – всюду валялись трупы, трупы и сотни раненых без помощи, без глотка воды под безжалостным солнцем.
Спасаясь от нестерпимого зноя, я забрел в землянку и присел на скамеечку в раздумья, Когда наша армия высаживалась в сентябре прошлого года на берег Крыма, мы отплясывали друг с другом ригодон в надежде плясать его через два-три дня с севастопольскими красавицами в их чудесном городе. Ничего невероятного в этих надеждах не было. С суши Севастополь был беззащитен. Но русские – удивительный народ! В два-три дня они превратили город в грозный, укрепленный лагерь, принудив нас отказаться от немедленного штурма и перейти к осаде, опустошающей наши ряды ядрами и тифом уже десятый месяц.
В этих невеселых размышлениях я рассеянно глядел в глубь землянки, на полусорванную, разбитую дверь, ведущую в пороховой погреб, и на валявшегося вблизи ее русского солдата с размозженной ногой. Заполз он сюда, вероятно, подобно мне, чтобы укрыться от солнца. Он был невелик ростом, неширок в плечах. На лице, изнуренном тревогами боевой жизни, блестели умные голубые глаза. Это был какой-то удивительный, странный блеск! Раненый не стонал, только испарина на лбу говорила о его страданиях. За ним к выходу тянулся кровавый след.
Мне стало жаль его. Поленятся заглянуть сюда санитары, и он, брошенный и забытый, истечет кровью. Я приказал капралу вынести его на воздух. Плечистый капрал брезгливо покосился на русского, но тотчас вызвал четырех солдат. Раненого унесли.
Меня вызвали к полковнику, и только часа через два я вернулся в землянку. К удивлению моему, у полусорванной двери, сквозь щели которой виднелись бочки с порохом, опять лежал тот же раненый. Глаза его по-прежнему горели тем же странным блеском. В руках он что-то держал и при моем появлении судорожно стиснул ладони, словно пряча какие-то сокровища.
Заподозрив его в намерении поджечь порох и взорвать себя и нас, я выхватил пистолет и крикнул проходившему мимо землянки капралу:
«Сюда! Ко мне без промедления!...»
– Что угодно, капитан? – спросил встревоженный, запыхавшийся капрал.
– Не мешкая, хорошенько обыщите этого человека! Раненый отчаянно сопротивлялся. В его левой ладони нашли медный нательный образок, на земле у груди спичку с истертой об образок фосфорной головкой, а в другой ладони еще две спички с целыми головками.
Я мог без суда пристрелить раненого на месте, но меня изумило бескорыстие его подвига. Он готов был исполнить свой долг, не заботясь о том, что его геройское имя останется неизвестным народу и родине. Я убрал пистолет и приказал капралу:
– Разыщите санитаров и тотчас отнесите раненого в госпиталь.
Любезные батюшка и матушка! Посылаю вам образок со следами красного фосфора, чтобы и вы почувствовали, что за удивительный народ эти русские. Когда кончится эта проклятая война, милость, которую я буду просить у бога, – это не сражаться более против русских. Вместе с ними – да, и никогда против них! Любящий вас сын Жорж Эрбе».
Присоединяйтесь к ОК, чтобы подписаться на группу и комментировать публикации.
Нет комментариев