Е. Евтушенко
Я диспетчер света, Изя Крамер.
Ток я шлю крестьянину, врачу,
двигаю контейнеры и краны
И кинокомедии кручу.
Где-то в переулочках неслышных,
обнимаясь, бродят, как всегда.
Изя Крамер светит вам не слишком?
Я могу убавить если да.
У меня по личной части скверно.
До сих пор жены всё нет и нет.
Сорок лет не старость, это верно,
только и не юность сорок лет.
О своей судьбе я не жалею,
отчего же всё-таки тогда
зубы у меня из нержавейки,
да и голова седым-седа!
Вот стою за пультом над водою,
думаю про это и про то,
а меня на белом свете двое,
и не знает этого никто.
Я и здесь, и в то же время где-то.
Здесь дела, а там -- тела, тела...
Проволока рижского гетто
надвое меня разодрала.
Оба Изи в этой самой коже.
Жарко одному, другой дрожит.
Одному кричат: ,,Здорово, кореш!" --
а другому: ,,Эй, пархатый жид!"
И у одного, в тайге рождаясь,
просят света дети-города,
у другого к рукаву прижалась
жёлтая несчастная звезда.
Но другому на звезду, на кепку
сыплется черёмуховый цвет,
а семнадцать лет они и в гетто,
что ни говори, семнадцать лет.
Тело жадно дышит сквозь отрепья
и чего-то просит у весны...
А у Ривы, как молитва ребе,
Волосы туманны и длинны.
Пьяные эсэсовцы глумливо
шляются по гетто до зари...
А глаза у Ривы -- словно взрывы,
чёрные они, с огнём внутри.
Молится она окаменело,
но молиться губы не хотят
и к моим, таким же неумелым,
шелушась, по воздуху летят.
И забыв о голоде и смерти,
полные особенным, своим,
мы на симфоническом концерте
в складе продовольственном сидим.
Пальцы на ходу дыханьем грея,
К нам выходит крошечный оркестр.
Исполнять Бетховена евреям
разрешило всё-таки эсэс..
Хилые, на ящиках фанерных,
поднимают скрипки скрипачи,
и по нервам, по гудящим нервам,
пляшут исступлённые смычки.
И звучат бомбёжки уроганно,
хоры мёртвых женщин и детей,
и вступают гулко и органно
трубы где-то ждущих нас печей.
Ваша кровь, Майданек и Освенцим,
из-под пианинных клавиш бьёт,
и, бушуя, -- немец против немцев, --
Людвиг ван Бетховен восстаёт!
Ну, а в дверь, дыша недавней пьянкой,
прёт на нас эсэсовцев толпа...
Бедный гений сделался приманкой
Богом осенённого тебя.
И опять на пытки и на муки
тащит нас куда-то солдатня.
Людвиг ван Бетховен, чьи-то руки
отдирают Риву от меня!
Наш концлагерь птицы облетают,
стороною облака плывут.
Крысы в нём и то не обитают,
ну, а люди пробуют... живут.
Я не сплю, на вшивых нарах лёжа,
и одна молитва у меня:
,,Как меня, не мучай Риву, Боже,
сделай так, чтоб Рива умерла!"
Но однажды, землю молчаливо
рядом с женским лагерем долбя,
я чуть не кричу... я вижу Риву,
словно призрак около себя.
А она стоит, почти незрима
от прозрачной детской худобы,
колыхаясь, будто струйка дыма
из кирпичной лагерной трубы.
И живая или неживая --
не пойму... Как в сон погружена,
мертвенно матрасы набивает
человечьим волосом она.
Рядом ходит немка, руки в бёдра,
созерцая этот страшный труд.
Сапоги скрипят, сверкают больно.
Сапоги новёхонькие. Жмут.
,,Эй, жидовка, слышишь, брось матрасы!
Подойди! А ну-ка помоги!"
Я рыдаю. С ног её икрастых
стягивает Рива сапоги.
,,Поживее! Плётки захотела!
Посильней тяни!" -- И в грудь пинком. -
,,А теперь их разноси мне, стерва!
Надевай! Надела? Марш бегом!"
И бежит, бежит по кругу Рива,
спотыкаясь посреди камней,
и солдат лоснящиеся рыла
с вышек ухмыляются над ней.
Боже, я просил ей смерти, помнишь?
Почему она ещё живёт?
Я кричу, бросаюсь ей на помощь,
мне товарищ затыкает рот.
И она бежит, бежит по кругу,
падает, встаёт, лицо в крови.
Боже, протяни ей руку,
навсегда её останови!
Боже, я опять прошу об этом!
Милосердный Боже, так нельзя!
Солнце, словно лагерный прожектор,
Риве бьёт в безумные глаза.
Падает... К сырой земле прижалась
девичья седая голова.
Наконец-то вспомнил Бог про жалость.
Бог услышал, Рива: ты мертва...
Я диспетчер света, Изя Крамер.
Я огнями ГЭС на вас гляжу,
грохочу электротракторами
и электровозами гужу.
Где-то на бетховенском концерте
вы сидите, может быть с женой,
ну а я -- вас это не рассердит? -
около сажусь, на приставной.
Впрочем, это там не я, а кто-то...
Людвиг ван Бетховен, я сейчас
на пюпитрах освещаю ноты
из тайги, стирая слезы с глаз.
И, платя за свет в квартире вашей,
счёт кладя с небрежностью в буфет,
помните, какой ценою страшной
Изя Крамер заплатил за свет.
Знает Изя: много надо света,
чтоб не видеть больше мне и вам
ни колючей проволоки гетто,
и ни звёзд, примёрзших к рукавам.
Чтобы над евреями бесчестно
не глумился сытый чей-то смех,
чтобы слово ,,жид" навек исчезло,
не позоря слово ,,человек"!
Этот Изя кое-что да значит --
Ангара у ног его лежит,
ну, а где-то Изя плачет, плачет,
ну а Рива всё бежит, бежит...
1965г
Присоединяйтесь к ОК, чтобы подписаться на группу и комментировать публикации.
Комментарии 11
Идут белые снеги,
как по нитке скользя...
Жить и жить бы на свете,
но, наверно, нельзя.
Чьи-то души бесследно,
растворяясь вдали,
словно белые снеги,
идут в небо с земли.
Идут белые снеги...
И я тоже уйду.
Не печалюсь о смерти
и бессмертья не жду.
я не верую в чудо,
я не снег, не звезда,
и я больше не буду
никогда, никогда.
И я думаю, грешный,
ну, а кем же я был,
что я в жизни поспешной
больше жизни любил?
А любил я Россию
всею кровью, хребтом -
ее реки в разливе
и когда подо льдом,
дух ее пятистенок,
дух ее сосняков,
ее Пушкина, Стеньку
и ее стариков.
Если было несладко,
я не шибко тужил.
Пусть я прожил нескладно,
для России я жил.
И надеждою маюсь,
(полный тайных тревог)
что хоть малую малость
я России помог.
Пусть она позабудет,
про меня без труда,
только пусть она будет,
навсегда, навсегда.
Идут белые снеги,
как во все времена,
как при Пушкине, Стеньке
и как после меня,
Идут снеги большие,
аж до боли светлы,
и мои, и чужие
заметая следы.
Быть бессмертным не в силе,
но надежда...Ещё* * *
Идут белые снеги,
как по нитке скользя...
Жить и жить бы на свете,
но, наверно, нельзя.
Чьи-то души бесследно,
растворяясь вдали,
словно белые снеги,
идут в небо с земли.
Идут белые снеги...
И я тоже уйду.
Не печалюсь о смерти
и бессмертья не жду.
я не верую в чудо,
я не снег, не звезда,
и я больше не буду
никогда, никогда.
И я думаю, грешный,
ну, а кем же я был,
что я в жизни поспешной
больше жизни любил?
А любил я Россию
всею кровью, хребтом -
ее реки в разливе
и когда подо льдом,
дух ее пятистенок,
дух ее сосняков,
ее Пушкина, Стеньку
и ее стариков.
Если было несладко,
я не шибко тужил.
Пусть я прожил нескладно,
для России я жил.
И надеждою маюсь,
(полный тайных тревог)
что хоть малую малость
я России помог.
Пусть она позабудет,
про меня без труда,
только пусть она будет,
навсегда, навсегда.
Идут белые снеги,
как во все времена,
как при Пушкине, Стеньке
и как после меня,
Идут снеги большие,
аж до боли светлы,
и мои, и чужие
заметая следы.
Быть бессмертным не в силе,
но надежда моя:
если будет Россия,
значит, буду и я.
1965, Евгений Евтушенко
автор: Евгений Евтушенко
У Плайя-Хирон есть палатка походная,
А в этой палатке крестьянка живет.
И каждую ночь, на виденье похожая,
Выходит и медленно к морю идёт.
Отчего вы не спите, сеньора Амелия?
Карибское море мгла облегла.
Отчего вы глядите туда, где Америка,
Сквозь наплывающие облака?
Она отвечала: " Его звали Пабло.
Когда я еще молодая была -
Люльку повесив на дерево пальмы,
Я рядом кофе в ступке толкла
Тук-тук звучал деревянный мой пестик,
Как голос смерти, страданий и мук.
И самой земной колыбельной песней,
Было размерное "тук-тук!".
Мой муж в ручищи свои неумелые,
Брал несмышленое дитя.
И говорил он: "А знаешь, Амелия,
Он будет счастливей меня и тебя."
Мой муж хотел, чтобы сын его жил не сгибаясь.
Жил, словно горы - могуч и прост.
И, чтобы жизнь он держал улыбаясь,
Как ананас за зеленый хвост.
Мой Пабло рос, как тростник в долине.
И за него, в одну из атак,
Мой муж погиб под Пинар-дель-Рио,
С ветхим ружьишком идя на танк.
А Пабло...ЕщёКубинская мать"
автор: Евгений Евтушенко
У Плайя-Хирон есть палатка походная,
А в этой палатке крестьянка живет.
И каждую ночь, на виденье похожая,
Выходит и медленно к морю идёт.
Отчего вы не спите, сеньора Амелия?
Карибское море мгла облегла.
Отчего вы глядите туда, где Америка,
Сквозь наплывающие облака?
Она отвечала: " Его звали Пабло.
Когда я еще молодая была -
Люльку повесив на дерево пальмы,
Я рядом кофе в ступке толкла
Тук-тук звучал деревянный мой пестик,
Как голос смерти, страданий и мук.
И самой земной колыбельной песней,
Было размерное "тук-тук!".
Мой муж в ручищи свои неумелые,
Брал несмышленое дитя.
И говорил он: "А знаешь, Амелия,
Он будет счастливей меня и тебя."
Мой муж хотел, чтобы сын его жил не сгибаясь.
Жил, словно горы - могуч и прост.
И, чтобы жизнь он держал улыбаясь,
Как ананас за зеленый хвост.
Мой Пабло рос, как тростник в долине.
И за него, в одну из атак,
Мой муж погиб под Пинар-дель-Рио,
С ветхим ружьишком идя на танк.
А Пабло рос... И когда ему в марте,
Семнадцать стукнуло, наконец,
Он мне сказал: "Ты поймешь меня, мадре,
Я должен солдатом стать, как отец."
Я поняла и не плача, не споря,
Но чувствуют всех матерей сердца.
И люди оттуда пришедшие - с моря
Убили, убили его, как отца.
Он здесь упал, мой Пабло, Паблито.
Я бритву в подарок ему припасла,
но так и ни разу он не побрился -
я слишком поздно её привезла.
Не видела я, как глаза его меркли,
как, весь окровавлен, засыпан песком,
лежал он с лицом, обращённым к Америке,
покрытым юношеским пушком.
Я на могилу приехала к Пабло.
Слезы мои иссушила беда.
К гранитному камню я молча припала,
И вдруг поняла - не уйду никуда.
Я здесь живу уже более года.
Сначала спала просто так, на земле.
Теперь я ночую в палатке походной -
Солдаты ее подарили мне.
Нас трое: море, я и могила.
Я не могу забыть ничего.
Море, я помню, в детстве любила.
Я ненавижу теперь его.
Вот оно море - гудит, клубится.
Пеной исходит шагах в пяти.
Море... Оттуда приходят убийцы!
Я знаю - они еще могут прийти!"
Как изваянье из гнева и боли,
Смотрит крестьянка всею собою.
И над грохочущим черным прибоем,
Плещет волос ее белый прибой.
Море грохочет и перекатывается.
Но от нее отступает вспять.
Счастливые матери американские,
Вы видите эту, кубинскую мать?!
P.S.
Как сейчас помню, читала это стихотворение в школе, на конкурсе чтецов.
журавлиные трубы,
и зубов холодок
сквозь раскрытые губы.
До свиданья , прости,
отпусти, не неволь же!
Разойдутся пути
и не встретятся больше.
По дорогам весны
поезда будут мчаться,
ине руки, а сны
будут ночью встречаться.
Опустевший вокзал
над сумятицей судеб...
Тот, кто горя не знал,
о любви пусть не судят.
Е. Евтушенко.