Алексей Болдин (1941–1990) — поэт, писатель. Родился в деревне
Орша Новоржевского района Псковской области. Работал учителем,
культпросветработником, простым рабочим, но большую часть жизни
— журналистом. В конце 1980-х вышел его сборник стихов «Жаркий
апрель». Участник и руководитель издания первого альманаха «Костер
у Сороти». Умер 20 мая 1990 года.
В одном из писем, от 25 ноября 1980 года, Олег Алексеевич подробно пишет другу о своей семье:
«Мои родственники партизаны. Кто погиб, кого повесили, кого сожгли, а кого и собаками затравили. Была и слабая душа, пошла на работу, но спасала партизан, нашу семью помогла спасти, и — угодила за
проволоку сама! Так-то. …А мой отец, больной язвой желудка, и моя
мать (трое детей, мне, старшему, в 1941 всего семь!), сознательно пошли на огромный риск — трое детей не шутка! Это уже, Леша, подвиг.
Своя смерть не так страшна, страшней гибель беззащитных детей!
В мае 1943 года отца арестовали, пытали в Острове, в спецлагере.
Разведка знала: отец выдержал пытки. Пленным попал в Пушкинские
Горы. Потом в Алтун. Мы к нему прорвались, отца расконвоировали,
он стал жить под надзором полиции. Представь его положение. Подполье нам помогало, но от помощи отца поначалу отказывалось — ведь
отец под пристальным наблюдением. Лишь осенью 1943 года отец начал снова действовать: перевозил взрывчатку, распространял листовки.
Мать в партизанском крае была проводницей. В Пушкинских Горах отец
запретил ей действовать. Хотя мать и ничего не делала (т. е. в Пушкинских Горах не вела подпольную деятельность. — Авт.), дважды была
арестована (заготовляли сено в июле, были облавы). Мне отец не мешал
контактировать с девушками и мальчишками из подполья. Сберечь мне
душу отец считал более важным, чем жизнь! Кое в чем я участвовал.
Потом обоз в Германию, два побега. Не знаю, как отец с матерью не
сошли с ума!..
…Но бойся оступиться… Я знаю, что мой отец не оступился, живу
спокойно. Был случай: отец пробивал бочки с горючим (вредил немцам.
— Авт.), я стоял «на стреме», вдруг — немец. Я растерялся, не крикнул.
Отцу крепко досталось от немца, но отец меня и словом не обидел, хотя
порой и крепко наказывал. Я растерялся и только. А вот если бы я, скажем, побежал, бросил отца — это уже преступление!
…В Пушкинские Горы в больницу привезли подорвавшихся на
снарядах людей. Отец закопал ампутированную ногу одного из них,
вернулся к больнице. Видит, перевязывают раненного партизана. У открытого окна сидит полицай. Ударить лопатой — партизан спасен! Но
полицай обернулся, отодвинулся — ударить отец не успел. Да, он спас
бы партизана, но всю нашу семью немцы расстреляли бы. А ведь отец
не думал об этом (не задумывался о риске. — Авт.).
…Отец перед войной был репрессирован, но Родину защищал как
герой…
Спасибо, что хочешь мне помочь: отыскал бывшую подпольщицу.
Если ее зовут Таня, она меня хорошо знает. Я выполнял ее (конечно же,
мелкие) поручения».
Здесь стоит сказать, что этот эпизод, как и другие, касающиеся семьи О. Алексеева, был художественно описан в повести «Подпольщики
Пушкинских Гор», но редактор (В. Краснопевцев) самовольно вырезал
эти эпизоды из рукописи, — на что и сетует Олег Алексеев в одном из
писем к А. Болдину.
( Краснопевцев Валентин Павлович (1933–2003). Родился в Великих Луках. В 1956 году окончил факультет журналистики Ленинградского государственного университета. Работал сотрудником газет в Торопце и Великих Луках, Пскове. С 1969 года — редактор Псковского отделения Лениздата. В 1971 году в Лениздате вышла книга В. Краснопевцева «Как животные служат людям», в 1972-м — «Улицы Пскова».)
Еще один случай описан в письме от 1 января 1981 года, в котором
укоряет младшего друга за пьянку:
«Здравствуй, Леша! Получил твое «метельное» письмо. Очень больно. Кончай ты, пожалуйста, эти «упражнения». Ничего хорошего в вине
нету… У тебя же БАЯН. А музыка причесывает душу. На моих глазах
было: вышли трое власовцев, заиграл один на баяне: «Бьется в тесной
землянке огонь…».
Встал лейтенантик, поднес к виску парабеллум
— хлоп! Вот что музыка делает — может убить. Не веришь? Спроси
любого жителя деревни Пальцево (под Островом), спроси редактора
из Дедович, Дмитрия Петрова (жил в Пальцеве в 1944 году). Хоронил
погибшего мой отец — дезинфектор Островской больницы в то время.
Зарыл не на кладбище, а в песчаном карьере, около реки Куква. В России. За речкой была Латвия. Отец прошел сквозь пытки. Пытали его и
психологически. А возьмет гитару, заиграет, запоет:
Забыты плеть, наган,
Как он лежал, избитый,
Но песни про цыган
Еще не позабыты!»
В письме от 18 января 1980 года:
«…Я в какой-то степени новоржевский. В 1942 году нашу семью
немцы выселили из деревни Горбово Славковского района в деревню
Усадище Выборского. В 1943 году оказались в Пушкинских Горах, семья находилась под полицейским надзором. В марте 1944 года выселены из Пушкинских Гор, но бежали из колонны под Островом…»
Благоговейно относился Олег Алексеев к своей семье, особенно
уважал своего отца. В том же письме:
«…А семья — чудо — огромная сила. Как странно в эту войну билась наша семья! И за себя, и за Родину. А как потом бился отец, чтобы
вывести нас, троих детей, в люди? Почему не вернулись в Горбово, на
Родину? В 1941 году, будучи первым секретарем райкома в Славковичах, Цинченко вовлек родителей (сначала мать) в партизанскую борьбу.
По рекомендации политработника из 6-й бригады Ф.А. Цветкова7
мать весной 1943 года вела группу прорыва, когда окружили ряд партизанских бригад… Отец (позже, когда остались жить в Острове. — Авт.) не разрешал мне выезжать на Родину (малую) без ружья. Мне было запрещено отцом ловить рыбу на ряде озер. Это не пустое предостережение.
Друга отца, Ивана Охотникова, из пятой бригады, полицайские последыши убили на рыбалке.
Был разговор вернуться в Пушкинские Горы, но в то время дела
местного подполья были не исследованы» (спецорганами. — Авт.).
Стоит исследовать «дела подполья» и нам, сейчас — работая с документами в военно-исторических архивах.
После войны сотрудники органов внутренних дел проводили многочисленные расследования в отношении граждан, находившихся в оккупации, определяя степень их лояльности или сопротивления фашистам.
Невиновность часто приходилось доказывать. Документы немцы при
отступлении уничтожали или забирали с собой.
«…Свои дела отец считал рядовыми. Какая чудовищная ошибка!
Сбор справок потребует времени, а его у меня почти нету. Да, четверо
— это те, кто знает о моем участии, у отца свидетелей гораздо больше.
Р.S. Я партизан, а значит, не имею право на отступление, лишь на обход и временный выход. Помню разговоры среди партизан: «Первый
полк просится на выход… Грозный просится на выход…» …Карпов
как-то спрашивал меня про партизанские дела. Что сказать, наград нет.
Один штамп военнопленного. Как-то стыдно собирать справки, а надото всего три свидетеля. По моим подсчетам четверо могут дать такие
справки. Все эти люди не могли не знать о делах нашей семьи. А дел —
в общей тетради не перепишешь. После войны как-то не придавалось
значения обычным подвигам, их и подвигами-то не считали».
Будучи писателем, О. Алексеев не оставляет идею написать о тех
местах, куда забрасывала его жизнь:
«…Меня интересует местность около Дубковских гор. Я давно хотел выйти на эти места — из Порховского, после из Островского района.
Что удерживало? Легенды бывших партизан, почти мистика (кстати, эти
легенды надо ввести в роман).
Покойный Константин Павлович Иванов, что был пулеметчиком в
первом полку, сказал мне как-то, что если я не напишу про Сево и Наволок — совершу преступление. Это так. У моего отца было много дел
в той стороне — в деревнях Яковлевское, Щекени, Занеж. Местность
эта с великой историей… А в эту войну участок на стыке Островского,
Новоржевского, Порховского и Дедовичевского
районов был эпицентром партизанской войны. Как же оставить этот край и его людей без романа?»
«Хочется посмотреть Кудяево. Рядом, в Дубровских горах лежат погибшие парни первого отдельного полка. Полк погиб почти целиком.
Сама судьба велит мне быть в этой стороне».
Позже, через год после этого письма, 15 февраля 1982-го, Олег
Алексеев напишет стихи об этих местах.
Кудяево
Горел Новоржев, сгорая дотла,
Шел бой у родных холмов.
Почти полгода райцентром была
Деревня в пятнадцать домов.
Фронт грохотал и ночью и днем,
Но шла трудовая страда:
Пахали и сеяли под огнем,
В залесье пасли стада.
Шагали опушкою косари,
Крушили кипрей и звонец.
И школа шумела с зари до зари
Над озером Глыбинец…
Закрыли школу в недавнем году.
Мало стало детей.
Пусто в роще, пусто в саду,
Школа теперь — для гостей.
Потом магазин закрыли и клуб.
Еще раскатали дом…
Но что это — звонкий сосновый сруб,
Щепа на снегу седом.
Строителей не пугает зима.
Привычен походный быт.
Ведут дорогу, ставят дома.
Нашей деревне — быть!
И дети вырастут, наконец,
И бросятся со всех ног
К школе над озером Глыбинец,
Услышав гулкий звонок.
В письме от 25 февраля 1981 года: «…Вот у партизан были карты —
отдельные дома даже отмечены…»
В письме от 5 марта 1981 года: «…За месяц написал около пяти авторских листов. Получил потрясающий материал об отце. Оказывается,
он один полгода занимался вопросами движения войск, укреплениями.
Это он узнал о строительстве линии обороны «Пантера». Сколько тысяч
жизней наших бойцов спас отец? Отец знал немецкий, имел опыт разведки в партизанском крае, вот и отличился в Пушкинских Горах…»
В письме от 21 марта 1981 года: «…Людям Усадища я обязан жизнью. Один раз партизаны хотели увезти нашу семью с собой, но сами
попали в переплет, нам пришлось вернуться домой. Полицаи уже ехали
нас расстреливать, но усадинские отговорили; Богом-Христом клялись,
что мы не связаны с партизанами, ушли в лес от страха. Деревушка эта
описана у меня в повести «Ратные луга», в «Горячих гильзах».
«…В 1941 году, когда «делили» колхозное (делили немцы по количеству ртов в семье. — Авт.), мы не взяли даже морковки. Сам понимаешь, голодный год. Мать шила на людей, меняла вещи на хлеб. Осенью отец
посеял кусок озимой ржи, весной мы должны были посадить огород.
Но в Горбове немцы разместили комендатуру, нас выселили в Усадище и мы опять остались на бобах. Рожь была вытоптана во время боя.
Комендатуру наши разбили, мы вернулись домой — опять голод.
Весной 1943 года арестовали отца. После посадки картошки выселили (уже во второй раз. — Авт.), погнали в Остров. В Пушкинских
Горах мы оказались голодные и босые. И никто толком не помог. Один
партизан (жив сейчас) увидел, какие мы голодные, поехал в деревню
Бухоры (?), привез от родственников хлеба…»
«…А какие-то сволочи (еще в Горбове. — Авт.) «клепали» на нас
вовсю. Выдали (немцам. — Авт.) и тут же очернили: «Аны с немцами
уехали!» Уехали, еб их в душу; уедешь, когда на тебя автоматы наставлены. На сборы дали 5 минут, отобрали теленка (для полевой кухни). Отец
правильно сделал, что не вернулся (в Горбово, после войны. — Авт.).
Он говорил: «Устал. Не хочу лезть в дерьмо». Ведь ему пришлось бы защищаться, а значит — топить людей. О местных он знал много плохого.
Я ребенком защищал Родину, а меня рядили в одежды отщепенца, не печатали. Да и сейчас душат вовсю… как будто я не партизанам диски носил, а полицейским. Вот такая тяжесть на моей душе. А тут еще поганая
московская лит. среда — эти наглые, жадные рожи. Как не убил самого
себя — не знаю. Просто сберегло желание написать о погибших…»
В письме от 18 января 1981 года: «…Я без памяти любил старые
Пушкинские Горы, не знаю даже почему. Может быть, потому, что здесь
мы прожили самый страшный период в своей жизни, и прожили достойно, не дрогнули? Конечно, благодаря помощи местных людей. Я был
свидетелем небывалого подвига подпольщиков. Не понимал ничего, но
все видел, многое слышал…»
В письме от 21 августа 1981 года:
«…Сын у меня спокойный. Будь сын таким, каким был я в его возрасте — я с ума бы сошел. Вытаскивал бомбы из разбитых самолетов,
разряжал мины, стрелял — вспомнить страшно. Отца загробил я, а не
немцы. После того, как я подорвался, отец проклял войну, в доме даже
разговоров о войне не было.
…Вот был отец! Оказывается, главные разведывательные материалы из Пушкинских Гор пришли в тыл от него, даже масштабную схему
вычертил.
…«Пантерой», похоже, занимался один отец. Мне остается им гордиться».
В это время Олег Алексеев пишет (в соавторстве с А.Д. Малиновским) книгу «Подпольщики Пушкинских Гор» и постоянно делится со
своим другом новостями о ходе работы.
В письме от 26 сентября 1981 года: «В Пушкинских Горах в последние три дня взял потрясающий материал, повесть превратилась в роман.
Какие характеры, какие судьбы! Две главы о Новоржевской группе. Везение началось с разговора с Татьяной Петровной. Нашел мать моего
друга Саши Андреева (Сталин), что погиб в 12 лет у могилы А.С. Пушкина, подорвался. А.Д. Малиновский ищет адрес Стального. Сталин
перевел к партизанам немца (Карла) с ручным пулеметом, имел прямую
связь с партизанами (в Михайловском лесу)! Если найдем Стального,
подтвердятся потрясающие вещи. А пока помолчу…»
В следующем письме — от 28 сентября 1981 года — эта тема продолжается:
«…Дело в том, что Саша Андреев (Сталин, Стальной — партизанские клички, которые мальчишки часто придумывали себе сами) имел прямую связь с партизанами в Михайловском лесу, около трех сосен («Где в гору поднимается дорога, изрытая дождями»). Почтовый ящик — дупло (как в
«Дубровском»). Саша перевел партизанам немца с ручным пулеметом,
того самого, про которого мы говорили: «Карлу скажу!» Подтвердить
это трудно, но в чисто художественной вещи подтверждения не нужны.
…Магнитки (магнитные мины. — Авт.) Сталин, видимо, и получил
около «трех сосен». Партизаны даже приодели моего дружка (ватник,
гимнастерка, ботинки). Кое-что помнит мать Сталина, Евдокия Артемьевна. Но я — больше. Погиб Сталин около могилы Пушкина — подорвался.
А.Д. Малиновский ищет адрес Стального, с которым был связан.
Если найдет — чудо. Будут два свидетеля: я и он (про самолет помнит и
Евдокия Артемьевна)».
(Малиновский Анатолий Дмитриевич (1925–2020) — участник подполья в Великую Отечественную войну, автор книги «Подпольщики Пушкинских
Гор» при соавторстве О. Алексеева как литературного записчика).
В письме от 28 октября 1981 года: «…Попытка сказать всерьез о
подполье Пушкинских Гор предпринималась целым рядом лиц…»
В письме от 24 ноября 1981 года: «…Повесть почти документальна, дал характеры мальчишек, которых хорошо знал: Саши Андреева
(Сталин), Толи Васильева (Стальной), Толи Михайлова (по рассказам родственников). Плюс характер отца, матери, мой, братишки и сестры.
Есть и отрицательные типы».
В письме от 20 декабря 1981 года: «…Проездом к сестрам в Ташкент
заезжала мать. Вот что выяснилось: отец, будучи в Пушкинских Горах,
был связан с теми же партизанами, что и на Родине. Прямая связь, видимо, и спасла его от провала… (имеется в виду, что его не знал предатель
из Пушкинских Гор. — Авт.).
…Я летом 1943 года приезжал с санитарной машиной в Вехно. Санитар и шофер ездили, видимо, по личным делам. А я — за компанию,
либо отец велел. (По-моему, отец старался не привлечь меня к борьбе, а
отвлечь от нее; в дела меня втянул Саша Андреев — 12 лет.)
В письме от 22 января 1982 года:
«Сдал рукописи — стало полегче. Но «думаю думу одну» — как
буду писать об островском подполье? Видится психологический роман,
выдержанный в суровых тонах, — роман-гравюра. Писать надо года
два. Островские подпольщики участвовали в спасении нашей семьи —
мой долг рассказать о них. Особенно помог врач Король, связанный с
подпольем. Помню Милу Филипповну, может быть, это была и не она,
но какая-то красивая девушка смотрела на меня с восторгом, крепко
обняла, поцеловала. Еще бы: 8-летний пленный партизан. Вот и живу,
думаю: дали бы хоть значок. Отец говорил: «Надо всех наградить!»
О. Берггольц: «Никто не забыт!» Забыты. Из 50 тысяч ленинградских
партизан и подпольщиков награждено 5 тысяч (цитаты из книги Виноградова). У нас другие (цифры. — Авт.). 30 тысяч партизан, около 500
подпольщиков — 5 тысяч орденов и медалей.
Я своей роли не преувеличиваю. Вспомни картину «Совет в Филях». Вспомни ребенка на печке. Вот это моя роль. К счастью, я обладал
редчайшей памятью…»
В письме от 21 февраля 1982 года:
«…Дубково, Сево, Наволок, Ругодиевские и Дубковские горы, Житница; 3-я, 4-я бригады, 1-й отдельный полк, моя Родина…
…Не был я бойцом подполья и партизаном не был. Помогал взрослым как мог, и капля бежит в реку. 9 лет — отличный возраст. Были и
шестилетние партизанские разведчики. А я вырос в высококультурной
патриотически настроенной семье, был подхвачен волной народного
гнева».
В письме от 28 марта 1982 года: «…Для ребенка показать кулак немцам — и то участие…»
В письме от 1 апреля 1982 года:
«…Общепринятой формулой стало: «Олег вместе с родителями активно помогал партизанам». А вы все хотите меня загнать меня на печь,
за связки лука. И чтобы в носу ковырял…
Хотя Лев не отрицает моего участия, сомневается, что ли, в его
«масштабах». Он прав, великих дел за мною не сделано, но термин (и
образ) «мальчишка войны» — мой, и в этом моя заслуга…»
«…Даже ты не веришь, что я что-то делал (во время войны, оккупации. — Авт.). Погоди, я сведу тебя с бывшими партизанами, которые
помнят меня. Они порасскажут…»
В этот период сын О. Алексеева сдает экзамены в институт, но его
«заваливают» на экзаменах как неугодного. По этому поводу Алексеев
пишет: «Видимо, в анкете у сына сказано, что я жил на захваченной
территории. [То], что мой отец — партизанский связной и подпольщик,
мать проводница отрядов, а я сам ходил в разведку — доказать надо.
Даже медальки не получили родители! В этом я вижу вину земляков».
В письме Олега Алексеева от 12 июля 1982 года: «…Обязательно
побывай на встрече ветеранов 3-й бригады. Моя просьба такая. Узнай:
кто помнит мальчиков из Пушкинских Гор — Олега и Сашу? Встречи с партизанами у нас были! Около деревни Кириллово, около «трех
сосен», около деревни Зимари или Михайловского (не помню точно).
Саша перевел в 3-ю бригаду немца с пулеметом, звали его Карл. Партизаны переодели Сашу в хорошую одежду. Мне кто-то давал листовки с
текстом: «Но вернутся Соколы…» Около «трех сосен» партизаны ждали
нас вдвоем, оружия не было видно. Кто-то из двоих сказал, что знает
моего отца (кстати, партизаны 3-й бригады должны хорошо помнить
наш дом в деревне Горбово — между двух озер, нашу семью, мою тетю,
Ершову Раису Дмитриевну — разведчицу третьей бригады)».
В письме от 11 ноября 1983 года:
«…В моей судьбе — перемена. Инициативная группа «Дети войны»
закончила существование, создан (взамен группы. — Авт.) клуб «Мы из
военного детства» при М.О.С.П. СССР (Московском отделении Союза
писателей СССР). Председатель — Глеб Еремеев (слепой, подорвался
на мине, хороший поэт), сопредседатель — К. Ковальджи, Л. Щеглов,
аз псковитянин. Плюс ответственный секретарь Платон Афанасьев (потомок революционера Лаврова, с нашими опочецкими корнями). Вот и
всё бюро.
…Планируется издание ежегодника под эгидой клуба (с 1985 по
1995 год). Объем 100 авторских листов. Идет разговор о включении сокращенного варианта моих «Мальчишек» в первый выпуск.
…Очень ярко видится повесть о Толе Коротине — очень лирическая, строгая. Только надо уточнить ряд вопросов.
…Сегодня иду на заседание инициативного комитета детей военного времени, в котором являюсь сопредседателем. Будем вырабатывать
программу».
* * *
Между 13 декабря 1984 и 4 января 1985 года (дата не просматривается, так как письмо обгорело):
«…Хорошо, что ты сказал мне про то, что якобы в Горбове был лишь
один бой — 24.06.1942 года. Был и другой — бой заслона (6–8 человек)
— с ротой пехотинцев (немцев. — Авт.), в конце марта 1943 года. Без
плана ничего толком не объяснишь… (план боя прилагается к письму;
см. фото. — Авт.). В Горбове было 4 жилых дома, расположенных на
расстоянии в 400 метров (?). У партизан был устроен наблюдательный
пункт: на чердаке нашего дома проделано отверстие в крыше. Холм заслонял дорогу, но с высоты все просматривалось. Когда показались со
стороны деревни Лежнихи немцы, нас, троих детей и четверых взрослых, партизаны на коне отвезли в лес, в пекарню. За пекарней было пулеметное гнездо (пулемет ППД). Сами партизаны покинули наш дом
после перестрелки, коробка с дисками (пулеметный диск с патронами,
готовыми к стрельбе. — Авт.) упала, видимо, при резком повороте саней возле пекарни. Я отнес ее к пулемету (согласно масштабу плана это
примерно 100 метров. — Авт.).
Комментарии 1